Читаем без скачивания Долгое падение - Ник Хорнби

И хотя я сразу поняла, что на этой вечеринке его нет, я все же осталась ненадолго. А куда мне еще было идти? Мне было жаль саму себя. Это ж надо еще умудриться, чтобы в восемнадцать лет тебе было негде больше встретить Новый год, кроме как в каком-то дурацком заброшенном доме в компании совершенно незнакомых людей. А у меня вот получилось. Я легко завожу друзей, но потом достаю их. Не знаю, как и почему так выходит, но факт остается фактом. В итоге не остается ни людей, ни вечеринок.

И Джен я достала — это точно. Она исчезла, как и все остальные.

Мартин

Последние пару месяцев я из чистого любопытства читал в интернете уголовные дела о самоубийствах. И почти всегда следователи там пишут одну и ту же фразу: «Покончил с собой, находясь в неуравновешенном состоянии». А потом уже идет история бедняги: жена спала с лучшим другом, потерял работу, дочь погибла в автокатастрофе несколько месяцев назад… Эй, господин следователь, у вас все дома? Простите, дорогой друг, но неуравновешенность тут ни при чем. Я бы сказал, вполне взвешенное решение. Сначала случается одно, потом другое, затем третье, и жизнь становится настолько невыносимой, что путь только один — на ближайшую многоэтажную парковку в семейном автомобиле, не забыв прихватить резиновый шланг достаточной длины. Разве не так? И в деле следователю, наверное, стоит писать так: «Покончил с собой, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Самоубийство стало результатом глубоких размышлений о жизни, от которой остались одни гребаные обломки».

Но в газетах мне не раз попадались заметки, которые не оставляли сомнений в том, что самоубийца свихнулся, перед тем как покончить с собой. Что-нибудь из серии: «Форвард „Манчестер Юнайтед“, недавно помолвленный с победительницей последнего конкурса Мисс Швеция, добился уникального успеха, в течение одного года став обладателем Кубка Футбольной Ассоциации и „Оскара“ в номинации „Лучший актер“. Права на экранизацию его дебютного романа были выкуплены Стивеном Спилбергом; сумма сделки не разглашается. Футболист повесился на балке в собственной конюшне, где и был обнаружен одним из конюхов». Таких уголовных дел я, конечно, не видел, но если счастливые, талантливые, состоявшиеся люди сводят счеты с жизнью, то можно с уверенностью констатировать, что с душевным равновесием у них не очень. Я не утверждаю, что если помолвиться с Мисс Швеция, получить «Оскара» и играть при этом за «Манчестер Юнайтед», то это даст иммунитет против депрессии — ни в коем случае. Я лишь хочу сказать, что так полегче. Да вы на статистику поглядите. У вас есть все предпосылки к тому, чтобы наложить на себя руки, если вы только что развелись. Или если вы страдаете анорексией. Или если вы безработный. Или если занимаетесь проституцией. Если вы побывали на войне, если вас изнасиловали, если вы потеряли близкого человека… Существует великое множество факторов, которые толкают людей за грань, и все эти факторы сводятся к одному: вы чувствуете себя последним ничтожеством.

Два года назад Мартин Шарп не оказался бы на краю крошечного выступа, не глядел бы вниз, на бетонную дорожку, с высоты тридцати метров, и не прикидывал бы, успеет ли он услышать хруст своих костей, ломающихся на мелкие осколки. Ведь два года назад Мартин Шарп был другим человеком. У меня была работа. У меня была жена. Я еще не переспал с пятнадцатилетней девочкой. Не сидел в тюрьме. Не объяснял своим маленьким дочерям, почему на первой полосе одного из таблоидов появилась статья под заголовком «Извращенец!» и фотография, на которой я валяюсь прямо у дверей одного известного лондонского ночного клуба. (Интересно, что написали бы журналисты, если бы я все же спрыгнул с крыши? Наверное, что-нибудь вроде «Последний шаг извращенца». Или, может, «Мартин Шарп. Финальные титры».) До того, как все это произошло, у меня, надо признать, не было особенного повода рассиживаться на краю крыши. И не говорите мне про неуравновешенное состояние — нормальное у меня было состояние. (Да и вообще, как понимать это словосочетание: «неуравновешенное состояние»? Это что, научный термин такой? Или там, в голове, действительно штормит, и мозг покачивает то вверх, то вниз, словно по шкале, с помощью которой можно определить силу безумия.) Решение убить себя было рациональной и логичной реакцией на целый ряд неприятных событий, сделавших мою жизнь невыносимой. Да-да, я знаю: психиатры уверяли бы меня, что могут мне помочь, но изрядная доля вины лежит на этой чертовой стране. Здесь никто не хочет отвечать за свои поступки. Всегда виноват кто-то другой. Ай-ай-ай, какие все нехорошие. А я оказался одним из тех редких людей, которые не видели никакой связи между моим детством и тем, что я трахнул пятнадцатилетнюю девочку. Я отчего-то думаю, что переспал бы с ней вне зависимости от того, вскармливали бы меня грудью или нет. Настало время расплачиваться за то, что я сделал.

А сделал я очень простую вещь — я спустил свою жизнь в унитаз. В буквальном смысле спустил. То есть не совсем в буквальном. Я, конечно, не обратил свою жизнь в мочу, она не оказалась в мочевом пузыре, ну и так далее. Но меня не покидало ощущение, что я ее именно спустил, как, бывает, спускают деньги. У меня была жизнь, в которой были дети, жены, работы и множество других обычных вещей, а я каким-то образом умудрился все это растерять. То есть нет, я понимал, куда все это делось, — когда спускаешь деньги, тоже понимаешь, куда они деваются. Я разменял детей, жену и работы на молоденьких девочек и ночные клубы, и за все это надо было платить. Но, расплатившись, я вдруг понял, что моей прежней жизни больше нет. Что я терял? В ту новогоднюю ночь я бы распрощался лишь с затуманенным сознанием и кое-как функционирующим пищеварительным аппаратом — тоже, конечно, признаки жизни, но не более чем признаки. Я даже не особенно грустил. Я лишь чувствовал себя глупо, а еще я был очень зол.

Сейчас я здесь не потому, что вдруг нашел в чем-то смысл. Сейчас я сижу здесь потому, что та ночь превратилась черт знает во что, как, впрочем, и все остальное. Даже пытаясь спрыгнуть с той чертовой многоэтажки, я умудрился облажаться.

Морин

Поскольку дело было тридцать первого декабря, из приюта за ним приехали на машине «скорой помощи». За это надо было платить дополнительно, но я не возражала. Да и как я могла возражать? В конце концов, ухаживая за Мэтти, они потратили бы куда больше, чем я им заплатила. Я платила за одну ночь, а им пришлось бы платить до конца его дней.

Я думала, не спрятать ли вещи Мэтти, чтобы не возбуждать подозрения, но откуда санитарам знать, чьи это вещи. Они могли подумать, что у меня куча детей, так что я не стала ничего прятать. Два молоденьких санитара приехали часов в шесть и покатили инвалидную коляску в сторону двери. Я даже не могла тогда расплакаться, поскольку санитары заподозрили бы что-нибудь — они-то думали, что я заберу его завтра в одиннадцать часов утра. Так что я лишь поцеловала его в лоб и сказала вести себя хорошо. Только когда его увезли, я перестала сдерживаться и заплакала. Я плакала целый час. Да, он загубил мою жизнь, но от этого он не переставал быть моим сыном, а я даже не попрощалась с ним по-человечески, хотя видела в последний раз в жизни. Какое-то время я провела перед телевизором, выпив пару бокалов хереса, — я знала, что на улице будет холодно.

Простояв на автобусной остановке десять минут, я решила пройтись пешком. Понимание того, что ты собираешься умереть, придает мужества. Я не горела желанием идти туда пешком на ночь глядя, когда на улицах полно пьяных, но какое это уже имело значение? Правда, потом я забеспокоилась, что на меня могут напасть, но не убить, оставив умирать на улице, а я не умру. Меня отвезут в больницу, где выяснится, кто я такая, и про Мэтти врачи бы тоже узнали. Все мои многомесячные приготовления пропадут впустую, и, выписавшись из больницы, я останусь должна не одну тысячу фунтов за лечение, а где мне взять такие деньги? Но на меня никто не напал. Пара человек поздравили меня с Новым годом, но не более того. А ведь на самом деле гулять по улицам не так уж и опасно. Я еще подумала: забавно понимать это сейчас, в последние минуты жизни, которую я провела в постоянном страхе перед всем, чем только можно.

Я никогда здесь раньше не была. Разве что проезжала пару раз мимо на автобусе. Я даже не была уверена, открыт ли проход на крышу Топперс-хаус, но дверь оказалась открытой, и я просто пошла вверх по лестнице, пока она вдруг не кончилась. Не знаю, почему мне раньше не приходило в голову, что нельзя просто взять и спрыгнуть с крыши, когда вздумается, — вам не дадут покончить с собой. У края крыши поставили решетку, а сверху еще и проволоку натянули… Тогда-то мне и стало по-настоящему страшно. Я невысокого роста, особенной силой никогда не отличалась, да и лет мне было достаточно. Я понятия не имела, как мне перебраться через заграждение, а все должно было решиться именно той ночью, потому что Мэтти в приюте, и вообще… Я принялась прокручивать в голове все возможные варианты, но ни один мне не понравился. Прыгать из окон собственной квартиры я не хотела — там бы меня обнаружил кто-нибудь из соседей. А я хотела, чтобы меня нашел незнакомый человек. Под поезд бросаться я тоже не хотела — я как-то видела передачу про машинистов, где они рассказывали, какой для них это шок. Машины у меня не было, так что уехать в какое-нибудь безлюдное место и задохнуться выхлопными газами я тоже не могла…