Читаем без скачивания Золото Ариеля - Элизабет Редферн

Ему уже давно следовало уйти домой, в комнатушку неподалеку от Ойстергейта, которую он делил со сварливой торговкой рыбой — особой, имевшей слишком большое количество родственников. Но сегодня ночью он остался в «Трех песенках», потому что в таверну вошел человек, заинтересовавший его.

Незнакомец, в поношенной одежде, с узлом, переброшенным через плечо, и с большой золотисто-рыжей собакой, идущей за ним по пятам, появился в «Трех песенках» вскоре после полуночи. Путешественник, судя по его внешности, приехал, вероятно, на одном из тех кораблей с лесом, которые разгружались по ночам ниже по реке у Биллингсгейта. Приезжий снял плащ и шляпу с пером и сел в самом холодном углу «Трех песенок» — места у огня как обычно заняты постоянными посетителями заведения — с кружкой эля и полной тарелкой жирного бараньего супа, который он время от времени черпал ложкой, в то время как его лохматая собака грызла кость у ног хозяина.

«Это, — подумал Том Баркли, — скорее всего музыкант, если судить по лютне, прикрепленной к его узлу; и не из удачливых». Костюм из грубой шерстяной ткани поношен и в заплатах; темные волосы неухожены; щеки темны от бороды недельной давности. Только его сапоги, явно из тонкой испанской кожи, хотя и покрыты пылью и грязью дальних странствий, вроде бы чего-то стоят. Взять здесь особо нечего. А пес и впрямь может напугать кого угодно.

Но все же Баркли продолжал рассматривать этого человека, отчасти потому, что он казался трезвым, что необычно для данного места, и отчасти потому, что он явно кого-то поджидал, если судить по взглядам, которые тот бросал на дверь всякий раз, когда она открывалась. И в конце концов Том Баркли, которого разобрало любопытство, сел рядом с ним и жестом велел хозяину принести им обоим эля.

— Кого-нибудь ждешь, дружище? Каких-то вестей?

Человек повернулся и взглянул на него. Он был моложе, чем поначалу представлялось Баркли, — двадцати пяти, возможно, двадцати шести лет, хотя его глаза над выступающими скулами — глаза холодного синего цвета — казались немолодыми.

— Может быть. Но, кажется, я сделал ошибку.

— Решив, что твой друг окажется здесь?

Человек взял кружку с элем.

— Что вернулся в Англию.

Баркли посмотрел на него недоуменно и стал просить его сыграть на лютне и спеть им песенку; но человек отказался, сказав, что давно не практиковался. Поэтому Баркли обернулся к своим собутыльникам и объявил им, что будет звать незнакомца Орфеем, безголосым Орфеем. Он расхохотался на собственную остроту, а потом намекнул незнакомцу, что время пойдет быстрее за дружеской партией в кости. Баркли считал себя хорошим игроком в кости, хотя ему редко удавалось найти человека настолько глупого или пьяного, чтобы тот согласился играть с ним. По сегодня ночью ему, кажется, повезло, потому что лютнист сказал:

— А почему бы и нет?

Всякий завсегдатай пивной мог объяснить ему, почему нет, но они предпочли не делать этого; и вот Баркли и его новый друг Орфей сели за залитый вином стол и стали по очереди бросать кости. Друзья Баркли, с лицами прирожденных висельников, с плотоядными взглядами, в грязном платье, оставили свои места и сгрудились, точно стервятники, в кругу дымного света. Баркли играл хорошо, часто выбрасывая по десять и двенадцать очков. Незнакомец казался равнодушным к тому, сколько пенсов он теряет, как будто это его почти не заботило, а большая собака лежала на соломе у его ног и внимательно смотрела на хозяина. Точно так же ее хозяин смотрел на дверь каждый раз, когда она распахивалась. Баркли, конечно, не возражал против того, что его противнику не хватает сосредоточенности; ведь от этого парень только больше проигрывал.

— Может, удвоим ставки? — предложил Баркли.

Лютнист кивнул.

— Как хочешь.

Он собрал кости в горсть, жестом велел хозяину принести обоим еще эля и продолжал игру все с тем же полным равнодушием, отчего опешили даже смотревшие на них завзятые игроки. Наконец он развел руками и сказал:

— Монеты у меня вышли. Но я заплачу тебе своей лютней.

В тех кругах, где вращался Баркли, лютни ценились мало.

— Лучше давай испанские сапоги, что на тебе надеты, — предложил Баркли.

— Ну нет. — Лютнист впервые улыбнулся, и от его улыбки Баркли стало не по себе. — Либо лютня, либо ничего.

— Пусть так. Лютня. Против четверти золотого.

Баркли потирал крупные руки.

— Половины золотого, — спокойно сказал его противник.

Баркли раскрыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Его кости утяжелены, поэтому он знал, что непременно выбросит столько высоких дупелей, сколько нужно. Он выпил эля с пряностями, потом бросил кости. Две тройки. Не ахти что.

Бывало, он нарочно проигрывал — самую малость, — чтобы успокоить подозрения противника. Но на этот раз Баркли вообще не собирался проигрывать. Тем временем лютнист, синеглазый Орфей, который выбрасывал дупель за дупелем и по большей части достаточно высокие, чтобы оказаться в выигрыше, взял полузолотой, который уже пододвинул к себе, и сказал:

— Ставлю лютню и этот полузолотой против золотого.

Баркли вытер рукой рот. Ему хотелось вернуть свой полузолотой, и ему хотелось увидеть, как с лица лютниста сползет это холодное выражение. Он собрал кости и бросил их с сосредоточенным видом человека, понимавшего, что выпил слишком много. Четверка и тройка.

Орфей произнес:

— Теперь ты должен мне золотой.

Баркли схватился за край стола. Он видел, что вокруг них собралась целая толпа зевак, что лица у них алчные и глиняные трубки зажаты между оскаленных зубов. Они упивались его унижением.

— Я заплачу тебе завтра, — пробормотал он.

Его противник мягко возразил:

— Нет. Прямо сейчас.

Последовало долгое молчание, за время которого личность незнакомца подверглась переоценке и теперь вызывала у следивших за ним интерес. Кто-то спросил у него:

— Ты сказал, что путешествовал, незнакомец. Ты видел что-нибудь во время войны в Нидерландах?

— Достаточно.

— Ты был там солдатом?

Незнакомец кивнул, и все столпились вокруг него, обмениваясь многозначительными взглядами. Война в Нидерландах между Испанией и Голландией была кровавой и жестокой, обе стороны привлекали к себе иностранных наемников, и многие из этих наемников были англичанами. Лютня этого человека и его шляпа с пером никого не могли обмануть. Зрители еще с большим интересом устремили взгляды на Баркли.

— У меня не хватит монет, — пробормотал Баркли, роясь в кармане своей оборванной куртки. — Придется тебе взять что-нибудь другое.

Среди вещей, которые он извлек из кармана, были какие-то краденые медные безделушки, пара носовых платков, красивый маленький серебряный подсвечник и две книжечки, которые он украл с книжного лотка у собора Святого Павла из-за их красивых кожаных переплетов. Они были на латыни, а она значила для него так же мало, как и английский, потому что он не умел читать ни на том ни на другом языке.

— Вот. Можешь взять их.

Баркли нехотя бросил книги противнику.

Он не заметил, что два отдельных листа бумаги, покрытые рукописным текстом, выскользнули из одной книги и упали на пол. Старый матрос, который немного научился читать во время плаваний, нагнулся, чтобы подобрать их, и с любопытством посмотрел на первые строчки, стоя на коленях на тростнике, устилавшем пол.

— «Ариелю…» — с трудом прочел он себе под нос.

Лохматая собака, в чье пространство он вторгся, дружелюбно подошла к нему и ткнулась носом ему в лицо.

— Уйди, нахалка. «Ариелю я дам дар золота…»

Большего ему не удалось разобрать. Он поднялся и сунул листки обратно между страницами верхнего из двух маленьких томиков, которые Баркли швырнул на стол.

Но бумаги бумагами, а лютнист даже не подумал взять книги.

— Ты на самом деле считаешь, — сказал он Баркли, — что они стоят золотой?

Зрители пожевали чубуки своих трубок и забормотали в знак согласия. Им нравилось наблюдать за тем, как осуществляется справедливость. Баркли, раздраженный, клянущий все на свете, еще раз порылся в куртке и вытащил маленький серебряный подсвечник, он берег его, чтобы подарить своей сожительнице, той самой торговке рыбой, у которой было слишком много родственников.

— Больше у меня ничего нет, — заявил он. — Хочешь денег — придется тебе подождать до завтра.

Его противник оценил подсвечник опытным взглядом, как вдруг дверь распахнулась и вошел один из дружков Баркли, выходивший облегчиться.

— Там в проулке какой-то человек, — сообщил он, поправляя одежду. — Ищет кого-то по имени Варринер. В-в-Варринер, — передразнил он заикающуюся речь того, кто искал, и загоготал.

Лютнист замер, а золотистая собака у его ног пошевелилась и тихо заворчала. Он успокоил собаку, потом поднял глаза на говорившего и спросил: