А Иван Ивановичу отнюдь не доставляло удовольствия передвигаться по улицам города вплавь на утлых деревянных суденышках. Однако иного способа не было: наводнение. Стихия-с.
Вода большие разрушения произвела — на дворцовой набережной корабли купеческие навалены, фонтаны Летнего сада погублены, гранитные плиты, заготовленные для облицовки Невы, водой смыты, занесены илом — поди сыщи их теперь на дне. Но что пуще всего — народу погибло в низинных слободах, в Коломне и на Галерной — страсть! Матушка государыня наверняка не в духе, серчает.
У заветной двери Бецкой махнул дежурившим лакеям, чтоб не суетились, — те отошли. А Иван Иванович подкрался, ступая тихонечко, и, слегка приотворив одну створочку, вслушался: что там да как. И без того лихо, так не влезть бы под горячую руку…
— …а был то человек не простой, — услышал Бецкой голос, — а какой-то лесовик из старых волхвов. Вот он государю и говорит — мол, быть Питербурху твоему пусту! Пошто строишь на погибель? Все море смоет, как ни крепи. Осерчал государь и велел того предсказателя в батоги, да прогнать… Лесовик усмехнулся и сгинул. Не успел никто и глазом моргнуть. А уж на другой год случилось страшенное наводнение. И царь Петр от него погиб — простыл в воде, слег и помер…
Иван Иванович приник глазом к щелке: императрица, закутавшись в шубу, сидела в креслах перед разожженным камином в кабинете, а у ее ног разлеглись дремлющие левретки и неподалеку, на низенькой скамеечке, нянька — вздорная полуглухая старуха — с вязаньем в руках.
— А вот еще какое знаменье верное было, — размеренно говорила она, постукивая спицами. — Ходила, говорят, вчера по рынку баба — космы из-под платка мокрые торчат, лицо зеленоватое и глаза блудливые. Одета вроде как обнакновенно наши простые бабы одеваются, только ковыляет неловко, будто гусыня на берегу. И разило от той бабы тиной.
Вот ходила она по рядам, приценивалась, кошелкой трясла, ухмылялась, да так ничего нигде и не купила. Торговки ее и заприметили: что за странная баба, гуляет по рядам вперевалку, гуляет, а ничего ни у кого не берет? Зачем же и приходила?
А тут дед один, кузнец слободской, человек старый, опытный, глянул той бабе вслед, да и говорит: что ж вы, тетки, глаза-то разуйте! То ж баба болотная приходила. Видать, скоро разольется у нас вода, болотная баба сама у вас все возьмет, без всяких ваших денег. Весь город ее будет, и все ваши семечки да сайки.
Торговки кинулись из своих рядов, смотрят: а ноги-то у той бабы — не ноги, а лапы утиные. И по всему рынку от нее следы мокрые остались, растопырочкой. Точь-в-точь утиные, только покрупнее.
Старики говорят, баба эта перед всяким наводнением в город является.
— Вот ведь настырная какая.
— Одно слово: нечисть!
В щелочку между створками дверей Бецкой видел задумчивое лицо императрицы, внимательно слушающей старушечьи сказки, и усмехался.
Принародно Екатерина любила появляться в обществе людей молодых и блестящих, и сама часто посмеивалась над обычаем старых русских бояр держать дома убогих и шутов с шутихами ради забавы.
Зато тут, где никто ее не видит, — и сама грешит тем же.
Старая нянька да горничная девка из самых простых были для царицы чем-то вроде заношенных ночных туфель, сбитых уже удобно под ее ногу, или ватного халата со знакомыми во всех местах прорехами, вошедшего в значительную привычку.
Однако же заставать императрицу в халате никому не дозволялось.
Иван Иванович погромче закашлялся и постучал в дверь.
За дверью поднялась возня: взлаяли потревоженные левретки, что-то упало, шумно покатившись. Дождавшись, когда стукнула в комнате императрицы потайная дверца, Бецкой вошел.
На низенькой скамеечке у камина валялось брошенное вязание. Левретки потявкали и угомонились, вернулись на облюбованный ими коврик у камина. Екатерина с пяльцами в руках, склонив голову, распутывала нитки на батистовом шитье.
Бецкой почтительно приветствовал государыню.
— Каковы, Иван Иваныч, нынче новости? — спросила Екатерина, втыкая иглу в рукоделье. — С чем пришел?
Бецкой раскрыл принесенную с собой кожаную папку и сделал обстоятельный доклад.
Всероссийская самодержица разволновалась.
— Сколько?! — возмутилась она, услыхав предварительно посчитанное число погибших. — Так много жертв? Да куда ж Чичерин со всеми его подручными смотрел? Как можно! Ведь это скажут: не заботится о нас немка-государыня? Тогда как все мои труды, и заботы, и помыслы только о подданных, только во благо!.. Немедленно Чичерина сюда.
Екатерина раскраснелась; тяжелый округлый ее подбородок задрожал, придавая этой красивой, но располневшей женщине нехорошее сходство с индюком.
Иван Иванович, не мешкая, вышел распорядиться, чтобы вызвали начальника столичной полиции.
Когда он вернулся, императрица, сбросив шубу, ходила по комнате, стараясь обуздать свою гневливость. Ей это нелегко давалось. Тем не менее, сделав несколько кругов, она поуспокоилась, подсела к столу и записала для памяти: «Повелеть, дабы отныне о приближении наводнения предупреждали горожан… выстрелами из пушек Петропавловской крепости».
— Еще одно, — сокрушенно глядя на взволнованную царицу, предупредил Иван Иванович, — в крепости триста арестантов захлебнулись. В нижних этажах. Не успели их перевести.
Екатерина стремительно обернулась и посмотрела на своего секретаря.
— А что… в народе говорят? — тихо спросила она.
Иван Иванович отвел глаза.
— Не тяни. Я же знаю, что мимо тебя никакие слухи не пройдут, — сказала императрица.
— Говорят, что… Гхм! Что государыня соперницу утопила.
— Самозванку?!
— Княжну Тараканову.
Екатерина рассмеялась. Но голос ее дребезжал, как надтреснутое стекло.
— Какая омерзительная… неправда. Девка сама от чахотки померла! Комендант говорил, что уж два года тому…
Государыня осеклась. О том, что княжну Тараканову держали в Петропавловской крепости, никто не знал, кроме нее самой и верного коменданта. В эту тайну никого не собиралась она посвящать…
Взглянув в лицо Бецкого — он смотрел на государыню сочувственно, — Екатерина гордо выпрямилась.
— Сплетни, — сказала она, стараясь держаться спокойно. Отошла, села в кресло и взяла снова пяльца. Но шить не смогла. Вогнала иглу в батист, едва не поранив палец. — Почему опять?! Ведь мы столько сделали, чтобы никаких даже слухов о ней не осталось!
Во взгляде ее карих глаз, обращенных к Бецкому, возникло вдруг что-то наивное, почти девичье.
— Неужели народ русский мне не верит?
Секретарь не нашелся, что ответить. Пожал плечами.
Екатерина с горечью посмотрела на него. Сказала:
— В бабу болотную верят. А мне, значит… А?
На мгновение в кабинете царицы повисла тишина.
— В бабу болотную верят, — тихо повторил Иван Иванович. — Так ведь это ж нечисть! В нечисть верят. Обычное русское упрямство.
Екатерина оглянулась… и вдруг расхохоталась.
— В нечисть верят, — повторила она. — А я не нечисть. Утешительно!
И, помолчав, добавила:
— О предупредительных пушках не забудь сделать пометку. Надо сказать на совете.
* * *
Легенда об утоплении княжны Таракановой просуществовала больше трехсот лет. Почти столько же продержался обычай пушечными выстрелами встречать наступающее на город море, оповещая жителей о наводнении.
А вот болотная баба в Петербург давненько не наведывалась.
Почему?
А кто ее знает! Нечисть.
ЗЕМНОЙ ВОЛХВ И ПРОРОЧЕСТВО О НЕБЕСНОМ ГРАДЕ
Место не установлено
Никуда б я не поехала, конечно, если б знала заранее, что ждет впереди. Но я не знала.
Да и никто из нас не знал. И даже представить мы тогда не могли, что такое возможно.
* * *
Дорога тонкой ниткой вьется по крутым холмам. Наш грузовичок то ныряет с горки вниз, так что слышно, как в кузове с уханьем подскакивают ребята, придерживая рюкзаки, то с натугой карабкается вверх, и тогда с вершины холма открывается все та же нескончаемая картина: море хвои вокруг и серая стежка дороги, волнистым швом проходящая сквозь пухлое одеяло зелени.
Август 1957 года. Ленинградский университет организовал этнографическую экспедицию к притокам реки Вуоксы.
Мы едем, и с обеих сторон дорогу обступает лес — хвойный, густой, буреломистый.
Корабельные высокие сосны и ели, сплошь в белых бородах лишайника. То и дело попадаются гигантские валуны, заставляющие вспоминать о богатырском перепутье. («Налево пойдешь — коня потеряешь, направо — жизни лишишься».) В рыжих хвойных подушках прячутся черные скальные останки, подобно гробам, поросшие мхом. Шишки, валежник, павшие древесные великаны с ободранной корой загромождают подлесок. Кое-где на фоне черных болотистых луж переломанные березы белеют телом, словно нагие женщины.
