Этот лес вызывает во мне дрожь: мысли о кромешной тьме, о чудищах. «И завела злая мачеха детей в глухую чащу…» Кстати сказать, место, куда мы направляемся, так и называется — Корба. То есть на местном диалекте — «чащоба, труднопроходимый лес». Гравий, вылетевший из-под колеса, щелкнул по днищу кузова. Я вздрогнула. Зачем мы едем в эту глухомань, в эту неведомую нам Корбу?..
В нашей группе двое парней с геологического факультета, две девушки-географички, я и Лева — с филологического. И еще кое-кто.
В местном райкоме комсомола наш аспирант и руководитель группы Лева Кондратьев сказал принимавшей нас инструкторше: «Интересуют малые финно-угорские народности: вепсы, карелы, ижоры, саамы… Обычаи, сказки, поговорки. Ну, в общем, вы понимаете. Подскажите, где у вас тут самые старые старики живут?» Инструкторша райкома в изумлении пожала плечами. Потом куда-то позвонила.
Так в нашей группе появился Федор, по-здешнему — Федка, Антипов. Он из местных, уроженец деревни Корба. Второй год учится в техникуме в Петрозаводске, и вот как раз собрался навестить родных.
Федка стал нашим проводником. Он высокий, красивый и всем ладный парень. Особенно хороши глаза. Необычные — зеленовато-коричневые, цвета болотной воды, но при этом — прозрачные, как бутылочное стекло.
— Не боитесь, городские? — первым делом спросил нас Федка, разглядывая девушек своими чудными, завораживающими глазами.
— Чего бояться? — задиристо отозвалась Танька и фыркнула.
— В наших деревнях самые сильные колдуны живут. Даже немцы, говорят, боялись к нам сунуться.
— Ну, так то ж враги! А мы что? Мы свои, — сказал Игорь.
— Тоже верно, — признал Федка, усмехаясь и почесывая затылок.
Все засмеялись.
Мир казался нам тогда простым и ясным, как черно-белые картинки в учебниках: вот свой, вот чужой, это хорошее, а то плохое, — о чем и задумываться-то?!
* * *
— А вот отгадай, что это: родился — вился, жил — мучился, пал — убился; нет ему ни отпевания, ни погребения. А?
Мы переглядываемся, молчим. В избе сгущаются сумерки, хотя на дворе еще светло. Федка вспыхивает от гордости: наконец-то студентов в лужу посадил. Белобрысая челка, взмокшая от жары, налезает ему на глаза.
Лева Кондратьев спохватывается:
— А нет, вспомнил! Это про горшок загадка. Горшок глиняный разбился…
Федка шумно вздыхает.
— Ну, ладно, и эту отгадали. А вот ишшо. Дом шумит, хозяева молчат. Пришли люди, хозяев забрали…
Ольга деловито уточняет:
— Дом в окошки ушел? Кажется, знаю…
Ольгу бесцеремонно прерывают. Мы и не заметили, как вошла хозяйка избы, бабка Устья. Раздался скрипучий голос из темноты:
— Расходитесь. Свечеряло ужо.
И землистое старушечье лицо в обрамлении белого платка показалось из-за печи.
— А вот это знаете: мать толста, дочь красна, сынок в трубу ушел? — не унимается Федка. Но бабка сердито окликает:
— Кому сказала? Хёмар. Ну?!
Мы все побаиваемся бабки, даже Федка, которому Устья приходится какой-то родственницей. Нехотя принялись собираться. Спальные места давно распределены: девочки спят в избе, парни — в сарае, на сене. Выходим проводить ребят. Лева сразу закурил, отойдя к калитке. А я спрашиваю Федку:
— Что такое «хёмар»? И почему вечером загадки нельзя?
Удивительные зеленые глаза с веселым недоумением смотрят на меня. Федка мнется, пожимает плечами.
— Хёмар — значит сумерки.
— Хмарь, то есть? — вмешивается Лева.
Федя кивает. И, глядя куда-то в сторону, тихо добавляет:
— Старики говорят: загадку отгадать — все равно что ключ к замку подобрать. Отгадаешь, а нечистая ночью дом отомкнет.
— Нечистая?
— Ну, черт, по-вашему. Или лешак.
Где-то близко хрустнула ветка. Я от неожиданности пугаюсь и оглядываюсь. Лес с деревней совсем рядом. Все время кажется, что в тени между елями кто-то ворочается.
Может, в городе про лешаков и смешно услышать, но здесь — нет. Никто даже не улыбнулся. В наступившей тишине звенят комары. Свежо, зябко. В душную избу возвращаться неохота, но и снаружи оставаться страшновато.
— Я про это слышал, — почему-то шепотом говорит Лева. — Вечером можно только сказки. Сказочное слово — оберег для дома.
— Вот завтра вам будут сказки. Устья Филиску приведет — она у нас тьму их знает.
Федка улыбается. Улыбка у него хорошая — открытая, ясная. Только редко он улыбается. Впрочем, как и все тут.
* * *
Деревня, и без того некрупная, с войной потеряла больше половины жителей. Дворов девять жилых, остальное — заброшенные дома. Детей всего трое, да и те — бледные, хиленькие, словно поганки на болоте. Мальчик и две девочки. Тихие такие.
Здесь вообще все негромкие.
Когда мы приехали сюда на грузовике — вся деревня вышла глядеть. Люди встречали нас, стоя у оград своих домов темными призраками.
В торжественной тишине под настороженными взглядами идти нам было неуютно. На неширокой и недлинной улочке даже собаки молчали. Куры и утки тихо шарахались из-под ног.
— Здорово, земляки! — приветствовал односельчан Федор, взмахивая рукой.
Ему кивали, но без особой сердечности, как мне показалось. Никто из мужиков не подошел, чтобы пожать Федору руку. Бабы, прикрывая платочками лица, отворачивались.
— Что-то они тебе не шибко рады, а, Федор? — заметил Дима.
— А у нас, Митрий, народ без дела никому не радуется, — с досадой ответил наш проводник. Я подумала тогда — неловко человеку, что посторонние заметили эту странную угрюмость его родной деревни.
— А вон, смотри-ка! Я вижу — вон там тебе очень даже рады, — ободрил Федора Лева Кондратьев.
Мы взглянули: на другом конце улицы, на самом отшибе, стоял старый покосившийся дом. Покрытый дранкой, он был того серебряного цвета, какой приобретают некрашеные избы, за многие годы вымоченные дождями, умытые снегами и обветренные пургами. Время накладывает этот благородный отпечаток на дерево, как патину на бронзу.
По всему было видно, что этот дом — в деревне самый древний. На кривом крылечке, держась за ручку рассохшейся двери, стоял на трясущихся ногах горбатый старик и манил нас к себе рукой.
— Это ведь он нас зовет? — спросила, прищуриваясь, Ольга.
Федор замер, глядя на древний домишко и старика. Лицо у него вытянулось, напряглось.
— Ребятки! Феденька! Чего встал? Веди гостей ко мне. Изба большая, места всем хватит.
Бойкая, невысокая старушка откуда ни возьмись появилась на пути, будто из-под земли выскочила. Глазки черные, блескучие, как у мышки, но остренькие, цепкие: всех нас одним взглядом окинула, обрисовала — и словно на иглу нанизала.
Это и была бабка Устья, Устинья. А ее сестрица Филиска — самая старая в деревне жительница. Так нам Устья сказала.
— А сколько вашей сестре лет? — поинтересовались мы.
— Да кроме Матти, никто уж не вспомнит, — подала голос какая-то из баб, глядевших на нас из-за забора. Старуха Устинья строго зыркнула на выскочку.
— Кто такой Матти? — спросила я. Никто не ответил.
— За мной идите, — приказала бабка Устья. — И ты тоже! — велела она Федке. Похоже, никто в Корбе не смел ослушаться эту старуху-командиршу.
Мы, разумеется, тоже.
* * *
Страх, который вызвал во мне вид здешнего леса, избыток дорожных впечатлений или просто духота в избе, где мы устроились на ночлег, — не знаю, что именно стало причиной, но крепко заснуть не удалось.
Далеко за полночь я проснулась от какого-то шороха или скрипа.
Открыла глаза, но темнота в избе стояла такая, про какую говорят — хоть глаз выколи. Не имея возможности видеть, я острее обычного воспринимала звуки, и это было неприятно. Я пыталась слушать размеренное дыхание спящей под боком Ольги и тихое сопение Тани на соседней лавке, но в уши лезли странные крики ночных птиц в лесу, потрескивание старого дерева на чердаке, шебуршание мышей в стенах.
И тут я отчетливо услышала чей-то сердитый голос:
— Не ходи к нему.
Кровь бросилась к моим щекам, сделалось невыносимо жарко. Что это? Кто это сказал?
Я откинула одеяло, потихоньку слезла с кровати, подошла к двери. В сенях кто-то был.
В приоткрытую щелочку я увидала, как за дверью шевельнулись две тени.
Я прислушалась. Сердитый голос бабки Устьи выговаривал кому-то:
— Ума у тебя нет, что ли?! Еще бы не страшно старику помирать! Да только ты меня не жалоби. За свои мерзости он расплачивается. Сколько лет ждали, что он нас от себя освободит, а тут ты… явился. На рожон лезешь?! Против обчества…
Последнее прозвучало зловеще, как угроза. Но вдруг бабка взволновалась.
— А ну, стой-ка! Что это там? Мерещится мне… Ты, когда сюда шел, ничего не видал? За колодцем? Последнее время у нас с водой плохо…
