ахнул изумленно Лукас.
– Разумеется. – согласился Михен. – Но тебе-то что за дело? Лишь бы герцогские слуги не зажилили добро из дворцовых кладовых и накормили тебя от пуза. А то что бедный Вильгельм не вернется с того света – это конечно никого не удивит и не расстроит. Не наша вина, что господин Герцог так ревнив и так спор на расправу. По мне так нет никакой разницы от кого рожает глупая баба. Лишь бы ребенок рос послушным и не ленился помогать отцу в делах. А неверную жену можно и поколотить лишний раз, да навалить на нее побольше домашних дел, раз у нее хватает времени и сил на всякие глупости.
Лукасу показалось, что вместо Михена с ним теперь говорит трактирщик Эберт, так похож был Михен в этот момент, когда повторял его слова.
– Свою-то супругу их светлость Герцог и пальцем не тронул, из страха, что она его отравит. А за сынишку она на него не сильно-то и серчала. Видно, он ей и самой был не в радость. Так что они и до сих пор живут душа в душу. Правда спят в разных спальнях, едят в разное время и повар у каждого свой. Ну да у господ свои причуды.
Надо добавить, что разговор этот происходил на берегу небольшой речушки, утром в день святого Исидора. Солнце торопилось подняться горами, как ему и было положено в этот, толстый Михен поторопился встать с поваленного дерево поскольку свой кусок калача он съел и не наелся, а второй такой же кусок ждал его дома в укромном месте и только Лукас оставался сидеть на земле ибо ему торопиться было решительно некуда.
– Пойду я. – протянул Михен и махнул большой своей головой в сторону дома. – А ты всё же подумай. Говорят герцогские слуги расстараются сегодня на славу. Да и то сказать, кому достанется все это добро после смерти герцога. А ведь там только бочек с пивом, должно быть, не один десяток. А сыров… А колбас… В кладовых герцогского замка хранится столько еды, что весь наш город можно было бы кормить не один день, если бы враг решил уморить бы нас голодом. Но у курфюрста Ансельма не хватит солдат чтобы осаждать на город, а всем остальным владетельным князьям теперь не до нас. Так чего зря хранить это добро? Лучше уж накормить честных горожан, чем толстомясых лакеев их светлости. Они и так с трудом влезают в свои ливреи. – важно сказал толстый Михен и поспешил в город, к таверне своего отца.
А Лукас так и остался сидеть на земле, не замечая, что пустая котомка, которую он подложил под себя, уже промокла, да и его штаны тоже стали сырыми.
О чем же думал Лукас? О жирных сырах и колбасах из кладовых господина Герцога или об убитом маленьком Вильгельме, за которого не заступилась его собственная мать? Не знаю я, мой драгоценный читатель. Но мне доподлинно известно, что сидел так маленький Лукас еще очень долго, пока солнце не поднялось почти к самому зениту, а вода в речке не окрасилась в цвет индиго.
– В мастерской мастера Вендэля сегодня много работы.
Раздался голос совсем неподалёку. Голос этот был девичий, юный и принадлежал он несомненно красавице Эльзе.
– Смотри-ка, Каспар, вода в речке стала совсем синяя, видно они слили краску и выложили сушить ткани на солнце.
– Видно так и есть. – пробурчал другой голос.
Этот был голос мальчишеский и нарочито грубый. Как-будто его обладатель хотел бы быть на несколько лет старше или хотя бы казаться таковым.
Надо добавить, что малыш Лукас был мальчиком очень задумчивым и мог часами смотреть на небо или на воду. Но где бы не охватил его приступ этой самой задумчивости, Эльза всегда находила его. Такой уж она была человек.
– Ну вот, Каспар, я же говорила, что мы найдем его. Я ведь говорила, что он наверняка опять сидит где-нибудь на берегу и размышляет.
– Именно так ты и сказала! – торжественно согласился рыжий Каспар и даже руку приложил к груди, в подтверждение своих слов.
Впрочем, Каспар всегда и во всем соглашался с красавицей Эльзой. И если бы они были бы постарше, то какой-нибудь злой человек мог бы сказать или подумать, что…
Но слава святому Сильвестру и святому Христофору, и всем каким только можно святым, не было в этот погожий денек никого на берегу реки. Одни были дети, а никого из тех, кто мог бы подумать о них плохо поблизости не было, ибо все жители города торопились теперь к замку господина герцога.
Ну что же, дорогой мой читатель, и мы с тобой оставим детей у этой чудесной речушки и пойдем посмотрим, что же творится теперь в столице славного Герцогства, где теперь собрались толпы горожан. А детей давай оставим в покое. Не стоит за них волноваться. Уж в этом ты мне можешь поверить.
Глава вторая
Шумно было на улицах герцогской столицы. Народ покинул свои дома и все были нарядны и возвышенны, так что какой-нибудь путешественник – если бы в город приезжали путешественники – мог бы подумать, что жители города направляется в церковь. Но путешественники редко приезжали сюда, поскольку тут не любили праздных бездельников, а еще горожане и власти не любили тех, кто сует нос не в свои дела, не любили чужаков, и вообще мало кого любили. Поэтому не было в этот день в городе путешественников, и нам некому теперь сказать: Протри же глаза! Разве с такими лицами добрые люди ходят в дом Божий? Разве благость у них теперь на лице? Нет! У них на лицах теперь алчность и голод! В глазах у них решимость и горе тому, кто встанет у них теперь на пути.
Ах, если бы можно было бы подслушать, о чем они говорят. Мне ужасно это любопытно. Но в таком шуме сложно, что-то разобрать, уж очень много народу и каждый норовит перекричать всех прочих. Впрочем, мне кажется, я что-то различаю в этом многоголосном гаме. Прислушайся и ты мой читатель, может и тебе удастся разобрать хоть слово в этом шуме.
– Эй, Генрих, пожалей же детей – нас раздавят ведь в этой толпе!
Ты тоже это слышал, мой читатель? Кажется, какая-то женщина просит о чем-то своего мужа. Присмотрись-ка, уж не та ли худющая тётушка в протертом до дыр платке на плечах и сером вязанном чепце на голове? Она еще держит на руках ребенка, а маленькая
