Читаем без скачивания Слезовыжималка - Дэниел Хейз

Промис с трудом назовешь красивой, однако дурнушкой она тоже не была. Круглое лицо, слегка неровная кожа с расширенными порами, красивые губы и совершенный нос — впрочем, многие бы решили, что он великоват. Промис была высокой, ей на плечи падали прямые темные волосы. («Волосы как волосы», — говорила она.) Но больше всего мне нравились ее глаза — огромные, голубые, простодушные. Я не стремился к обману, ложь не притягивала меня, меня влекло нечто иное.

Я встретил ее в городской библиотеке — маленькой, захудалой. Библиотекари там по большей части бездельничали и не отличались очарованием или сноровкой. Книги, опубликованные за последние полгода, на полки так и не попали. В туалетах убирали плохо. И все же там мне было спокойно. Я с детства люблю библиотеки. С тех пор, как в моей жизни появился Боб, я стал там частым гостем. Мне нравилось уходить из дома и оставлять его наедине с самим собой. К тому же это помогало мне вспомнить, кто из нас пленник.

В один прекрасный день мы с Промис встретились в секции «А — Г». И на следующий день — там же.

Я вырвал фотографию из журнала, сложил вдвое и сунул во внутренний карман пальто. Я стоял в центре города, все мои планы только что чуть было не разрушила неизвестно откуда взявшаяся апрельская метель, а я достал фотографию из кармана и смотрел на человека, с которым собирался встретиться. Несмотря на небольшие залысины и дурацкую ухмылочку, Роберт Партноу уродом не был. Ну, может, полноват. Темноволосый, нечто среднее между Джоном Малковичем и Келси Грэммером. Выглядел он приятно, даже располагающе. Совсем не похож на книжного червя, которого я себе представил, когда впервые прочел его имя.

Я остановился на юго-западном углу Мэдисон и Сорок восьмой и внимательно оглядел перекресток. Снег уже начал смешиваться в грязноватую кашицу — слишком много машин, слишком много людей. Кого я ищу? Наверное, того, кто ищет меня. Обычно жизнь проводишь в нарциссическом обществе одного человека; мною же постоянно владело неприятное ощущение, что на меня смотрят буквально все. От этого я испытывал острые ощущения, но одновременно приходил в замешательство. В такие минуты я был рад, что не ношу шляпу — это привлекало бы ко мне еще больше внимания. Белая рубашка, пальто и синие джинсы сохраняли анонимность.

Я остановился напротив Эвергрин-билдинг, оглянулся, но не увидел ничего, кроме обычной уличной сутолоки. Машины сновали туда-сюда, как и положено в полвторого. В здании обнаружилось фойе размером примерно с дом, где я жил в детстве. От фойе тянулись восемь эскалаторов, в два ряда по четыре. За вычурной деревянной конторкой сидела секретарша, молодая темнокожая женщина в синем костюме. Она все время что-то разглядывала: журналы, собственные ногти, список вчерашних посетителей… а люди шли мимо, не обращая на нее ни малейшего внимания.

Я знал, что не оставлю отпечатка в ее памяти — человек, бесцельно слоняющийся по фойе, человек с небольшой выпуклостью в кармане. Я снова вышел и встал у входа в здание. Сначала мне показалось, что мой всевидящий взгляд засек нужного человека, — но я ошибся.

А потом я увидел Роберта Партноу — он шел ко мне, почти затерявшись в толпе.

В один прекрасный день мы с Промис встретились в секции «А — Г». И на следующий день — там же. Еще через два дня, в последний день апреля, мы встретились вновь. На этот раз Промис была в секции «Д — И», а я в «Э — Я». Мы заметили друг друга в щель между стеллажами. Она была довольно далеко, но заговорить с ней я все же мог. Нас окатила волна взаимной приязни, а потом мы долго шептались о беспорядке на полках и системе Дьюи [3] (в библиотеке ее использовали для чего угодно, только не для художественной литературы). Моя новая знакомая очень мило закатывала глаза — редкое качество для ее возраста.

Промис была на пятнадцать лет младше меня, и все же общие интересы у нас нашлись: мы оба обожали читать и оба стремились стать, по ее выражению, профессиональными писателями. Мне подобная формулировка несколько претила, казалось, что это означает каждодневную рутину на рабочем месте, написание компьютерных руководств, пресс-релизов или текстов для открыток. (Или, например, редактуру, которой я долгие годы занимался в Нью-Йорке.) И в то же время я понимал, почему Промис привлекает «профессионализм». Ее стол в библиотеке всегда отличался особенной аккуратностью: несколько механических карандашей, три неизменных блокнота на спирали и томик дневников Кафки. Промис нравилось ощущать принадлежность к определенной профессии, пусть даже писательской. Как-то раз, пытаясь объяснить свою позицию родителям, она провела параллели между своей работой и профессией отца-юриста: кабинет, расписание, встречи. Встречи с самой собой, пояснила она мне.

Как бы там ни было, в структуру Промис верила столь же свято, сколь и в себя.

А потом я увидел Роберта Партноу — он шел ко мне, почти затерявшись в толпе. Я ни секунды не сомневался, меня охватило ощущение неизбежности, ощущение силы тяжести, которая катит снежный ком. Словно какой-то голос гнал меня вперед. Мне казалось, что я слышу свой собственный голос, он все повторял имя, которое уже многие дни блуждало в моих мыслях. Я произнес это имя, произнес, словно вопрос, и человек, к которому я обращался, остановился и с улыбкой посмотрел на меня.

Именно тогда я осознал силу своего голоса. Он шел как будто из-под воды, но Роберт меня услышал. Я приободрился и выговорил слова, которые успел затвердить наизусть. Если посмотришь чуть ниже, увидишь, что на тебя направлен пистолет. Я засунул руку поглубже в карман пальто и наставил на Роберта пистолет. Я понимал: со стороны вполне может показаться, что это любой другой предмет — отвертка, к примеру, или фотоаппарат. Не самый удачный способ демонстрировать превосходство. В кино подобное действие производит куда больший эффект. Только дернись или закричи, и я спущу курок. Кивни, если понимаешь, о чем я.

Он кивнул.

Надо признать, Партноу вел себя довольно хладнокровно. Он двигался и отвечал на мои слова с точностью актера, который прекрасно помнит роль. Роберт больше не улыбался, однако в его движениях не появилось скованности. Он поправил кожаный портфель на плече и ждал.

— Вы хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты свернул на Лексингтон, а там я скажу. Иди.

— В чем дело?

— Дело в тебе, Роберт. И во мне. Ну, давай.

Он следовал моим указаниям, и мы пошли вниз по улице к Лексингтон, тщательно выбирая дорогу в подтаявшем снегу. Пару раз я повторил угрозу, но особой необходимости в этом не было. Роберт Партноу оказался понятливым малым. Легкость, с которой я претворил в жизнь свой план, напомнила мне потом, как однажды я украл шоколадку из «Магазинчика Мортона» — именно тогда я понял, насколько забывчив наш мир.

Так или иначе, в структуру Промис верила столь же свято, сколь и в себя. Это в ней тоже мне нравилось. А еще мне нравилось, как изобретательно она подбирала бранные слова, чтобы обругать библиотечные туалеты или мигающие лампы в «читальном уголке», который находился прямо напротив ее стола. Пусть и не такая аккуратистка, как я (а ко мне это пришло с годами редакторской работы), Промис, безусловно, любила порядок. Отлично организованный стол был лишь одним из примеров ее неистощимого рвения. Писала она легко, в то время как для меня сочинительство становилось непосильным бременем. Было ли это рвение следствием учебы в Йеле? Я спрашивал себя об этом без обычной иронии, присущей мне в оценке чужих порывов. Ей двадцать пять, так что же она не переросла мечту обогнать отца, преуспев в выбранном деле, то есть в писательстве? Что же она, такая умная, тратит время? Лично я выкинул на эту затею год и несколько тысяч долларов.

Если уж у Промис были некоторые амбиции, если она решила, что может зарабатывать столько же, сколько ее отец, разве не надлежало мне наставить ее на путь истинный? Нет, ей было виднее. В отличие от меня Промис выросла среди островков культуры: концерты, музеи, выставки… У нее было несколько идеализированное представление о творческих людях. Большинство из них много не зарабатывали, однако некоторые — вроде тех, которых она встречала на вечерах у своих родителей, — сумели добиться успеха и стать исключением из правил. Им повезло, они сорвали куш, и все благодаря удачному сочетанию везения и таланта — именно так считала Промис.

— Не знаю, — сказал Боб, приподняв скованные наручниками запястья.

— Мне просто интересно, — повторил я, глядя на экран телевизора, но пытаясь мягко привести разговор к вопросам супружеской неверности.

— Ну вот, к примеру, хочешь ты девушку куда-нибудь пригласить, — продолжал он. Думаешь переспать с кем-нибудь, хотя вообще-то думать об этом тебе не положено, а последствия могут оказаться просто чудовищными. И все же ты это делаешь. Спишь с ней, все чудесно, а жизнь наперекосяк — и что?