Читаем без скачивания Слезовыжималка - Дэниел Хейз

— Ушам своим не верю, — удивился я. Я даже перестал смотреть на Мори Пович [4] и на женщину, которая утверждала, что изменяла мужу раз двадцать.

— Почему?

— Не знаю, Боб, странно, что ты так говоришь. Ты на личном опыте основываешься?

— Исключительно на теории.

— Потому что если на личном опыте, это кое-кому может помочь.

— Кое-кому?

— Я хотел бы у тебя учиться.

— Учиться. У меня… — протянул Боб, словно пробуя слова на вкус. — Чему учиться? Что ты имеешь в виду? Можно подумать, у меня жизнь сложилась.

— А что, нет?

— Да так. Суета…

— В смысле, суета? — переспросил я.

— Много чего творится.

— Ты занятой человек.

— Да, — кивнул он, — я занятой человек.

— А чем ты занят?

— Да всем.

— Боб, по-моему, ты меня избегаешь.

— Мне нравится говорить шепотом, — призналась Промис. — Вот так перешептываться через библиотечный стол.

— Правда?

— От этого слова кажутся чем-то запретным, правда?

Она уже была в библиотеке, когда я пришел. Я попросил разрешения присесть к ней за стол. Не словами, нет, я показал пальцем на себя, а потом на свободный стул. Ответ был настолько кратким, что меня это даже разочаровало: она пожала плечами и кивнула. Я присел, открыл портфель и минут тридцать писал в полной тишине. Мы улыбнулись друг другу, и все. Мы не перешептывались, первый вопрос шепотом задала Промис, и я не знал, как лучше ответить.

— А где вы еще говорите шепотом? В смысле, кроме библиотеки, — уточнил я.

— В театре. Когда дети спят. В церкви.

— Вы ходите в церковь?

— Я — нет, мама ходит. — Она закатила глаза. — А я иногда с ней.

— Вы перешептываетесь с мамой?

— Никогда. — Промис ответила настолько громко, насколько позволял шепот. — Только не с ней.

Мне хотелось задать еще несколько вопросов, но я вдруг понял, что устал от шепота. Довольно трудно все время говорить шепотом, особенно через стол в городской библиотеке. А может, шепот тут ни при чем. Может, мне просто тяжело было общаться с девушкой. Выдержу ли я? Смогу ли говорить с ней шепотом и не раскрыться?

Я откинулся на спинку стула и вернулся к зеленому блокноту, вернулся в свою гавань, в раковину, вернулся к своей отговорке от настоящей жизни.

2

В детстве я всегда внимательно смотрел кино и никак не мог отделаться от желания стать персонажем какой-нибудь истории. Стать действующим лицом, тем, за кем следит вездесущий рассказчик, тем, на кого обращен льстящий глазок камеры, хотел, чтобы на меня смотрели зрители. Мне всегда хотелось быть на виду, хотелось быть актером, актером в жизни. Я хотел, чтобы моя жизнь обрела форму, хотел, чтобы форму обрел каждый мой шаг, каждое слово. Для начала не соизволите ли заглянуть в мои зеленые блокноты? Там есть все: каталог мыслей и фантазий, сомнений и продуманных сценариев сладкого возмездия. Именно здесь я открываюсь, здесь рождаются мои творения — до своего срока, изливаются вязкой спермой преждевременной эякуляции. Мои мысли незрелые, тексты рыхлые, однако я жив. Эти страницы подобны толстым стеклам, на которые я дышу — вновь и вновь. А мои слова — окно, в котором я вижу все, чем хотел бы обладать, но обладать не могу.

— Давно ты в издательском деле?

Я решил зайти с другого бока. Мы только что поужинали, разговор длился всего пять минут, а я уже вышел из себя, голос срывался.

— Двадцать два года, — вздохнул Боб.

— И твой опыт подсказывает тебе, что ничего не изменилось?

— Что ты! Напротив, изменилось очень многое. Я просто сказал, что это не подлая профессия.

— А я разве говорил, что подлая?

— Ладно, ты так не говорил, но ты ведь это имел в виду. Тебя не печатали, ты злишься и…

— Бла-бла-бла… Разве я говорил, что злюсь?

— Не говорил, — согласился Боб, — а похитил ты меня из чистого альтруизма.

— Я тебя не похищал. И вообще это тут при чем?

— Да при том, что редакторов ты особенно нежно любишь. — Роберт откинулся на спинку стула, и салфетка соскользнула с его колен. — По крайней мере художественных редакторов.

— Думаешь, редакторы журналов мне по душе?

— Ты, кажется, упоминал…

— Рассказы в журнальчиках, Боб. В маленьких захудалых журнальчиках. Совсем не то же самое, что настоящий журнал.

— Это только доказывает, что ко мне ты не расположен. Надо сказать, авторам я обычно нравлюсь, если, конечно, немного им подыграю.

— Понятия не имею, что это доказывает.

Теперь я жалел. Жалел, что история с моими публикациями так быстро закончилась, жалел, что приволок Роберта Партноу сюда в качестве некоего катализатора сознания. Не спасало даже то, что свинина не удалась. Как выяснилось, у Боба был чувствительный желудок, а вдобавок — приступы головной боли. Он вообще отличался неуклюжестью и вечно использовал ее как предлог, чтобы избежать занятий на тренажерах.

Я серьезно. Почему я поставил Боба в такое положение? В первые дни у меня не было времени задаваться этим вопросом, я был слишком занят. Чего я хотел добиться? Поймать неуловимую правду? Преодолеть препятствия, отделяющие меня от счастья? Увидеть, как кто-то застрянет в сегодняшнем дне и потеряет надежду на день завтрашний? Отыграться за все письма с отказами?

Пока я разрабатывал план — покупал пистолет, отделывал подвал, отслеживал ежедневные перемещения Роберта Партноу, — у меня как-то не было времени проанализировать собственные действия. Я не искал истоков своих поступков, задумывался о них не больше, чем о том, почему тот или иной сюжет рождается в моих тетрадях. Но теперь меня одолевали сомнения. Неужели я обманывался? Неужели напрасно решил, что похищение — смелый поступок? Может, я просто придурок, который упорно пытается настоять на своем и скатывается все ближе к отчаянию? Может, я всего-навсего иду по тропе, проторенной отбросами общества, которые не принимали ответ «нет»?

— Я хотел побольше узнать об издательстве, — ответил я наконец.

Это и в самом деле было одним из моих мотивов, пусть и не самым главным.

— А в библиотеку сходить слабо было? — Боб опустил голову на скованные ладони и посмотрел на меня поверх очков.

— Я хотел посмотреть изнутри, — ответил я. — Хотелось вникнуть во внутренние тонкости.

— Не мог на обед меня пригласить?

— Жизнь? Моя жизнь?

Мы сидели в «Полднике», местной забегаловке. Матовая дверь в кафе закрывалась с громким хлопком; вначале это отвлекает, потом привыкаешь — как привыкают к запаху бекона в середине дня. Промис сама меня пригласила.

— Я не прошу тебя заглядывать в будущее, — пояснила она. — Твоя жизнь до настоящего момента. Вот о чем я спрашиваю.

Когда мне задавали такие вопросы, я замирал и пытался понять, что же стало с моим уединением, со скукой, с моим одиночеством. Через три дня после того, как в моем подвале поселился Боб, я пошел в библиотеку и наконец изыскал возможность познакомиться с Промис — той самой девушкой, у которой не было ни единого друга во всем Сэндхерсте, хоть она и вела себя исключительно дружелюбно. Так кто такая Промис Бакли? И на что ей сдался мой честный ответ? К чему все эти полуправды? Ложь только отложит неизбежный душевный стриптиз.

— Дела шли не больно-то гладко, — ответил я.

— А в старших классах весело учиться было? В школе в…

— В Балтиморе, — закончил я. — Нет, не весело.

— Но ты не сдался. Ты пишешь.

— Слепил пару романчиков, — согласился я. — Их так и не опубликовали.

— «Для того, чтобы излечить мой разум, понадобится сила здорового грузчика». Это Кафка написал. В дневниках.

Я кивнул. В кафе зашла мамаша с двумя детьми: мальчиком и девочкой в похожих полосатых костюмчиках. Мать, наверное, была не старше Промис. Хлоп.

— Я так понимаю, — продолжала моя спутница, — когда ты говоришь, что дела шли не особенно гладко, ты имеешь в виду как раз писательский труд. Я не слишком бесцеремонна?

— Что ты, напротив, — заверил я ее с самой проникновенной улыбкой. Этой улыбке я выучился у матери.

— Эван, ты когда-нибудь был женат?

— Не мог на обед меня пригласить?

Ну и как реагировать на эту запоздалую уловку, на эту невинную хитрость, которая делала бессмысленным весь мой план?

— Боб, давай по-честному. Ты бы в жизни со мной не стал обедать.

— С чего ты взял?

— Давай по-честному, Боб.

За первые несколько дней я пристрастился к этим словам, как к мантре. Будто можно добиться честного ответа, выкручивая человеку руки. Да, я сглупил.

— Если бы меня напечатали в последнем номере «Харперс», тогда да, — кивнул я. — Или если бы я дружил с Мартином Амисом [5], а еще лучше — с его агентом. Кстати, кто его агент?

— «Харперс» тебе бы не помог, — вздохнул Боб. — Раньше — пожалуй, но не сейчас.