— Ты нам не ответил: кто это? — опять спросил нгусе-негус. Сашко испуганно спрятался за спину Гамилькара, из-за спины торчал лишь германский аккордеон.
— Выдай что-нибудь, Сашко, — сказал Гамилькар. Сашко тут же выдал:
Эх, курочки,Эх, уточки!Эх, шуточки,Прибауточки!
Эх, курочкиВ закоулочке!Эх, уточкиВ переулочке!
Нгусе— негус ничего не помял. Сашко выдал варианты покруче:
Стаканчики!Тараканчики!Девки щупают послаВ ресторанчике!
Батончики!Каравайчики!Девки щупают певцаНа рояльчике!
Не густо. Сашко чувствовал, что он что-то не то поет. Негус вопросительно взглянул на Гамилькара. Еще в древности правители соседних стран, даже египетские фараоны, считали, что с Pohouyam'ом Офира, «повелителем нильского паводка», следует обязательно поддерживать дружеские отношения, чаще заверять его в своем благорасположении, посылать неслабые дары и оказывать всяческие знаки внимания. И это правильно. Фонтан нгусе-негусу понравился, елка и полено тоже, а вот хлопчик с аккордеоном не очень.
— Садись. Выпьем. Обсудим. — Негус налил Гамилькару коньяка с молоком.
Гамилькар подошел к книжной полке и достал томик пушкинской прозы. Нашел «Арапа Петра Великого» и вслух прочитал первую фразу:
«В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края, для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим».
Прочитал и взглянул на нгусе-негуса.
— Ну? — спросил тот.
Гамилькар положил перед негусом одинокий листок своих генетических тезисов, и тот ознакомился с генпланом выведения из Сашка Гайдамаки африканского Пушкина.
«Забавно, — подумал негус — Полный шум-шир и шухер: запустить хлопчика в свой гарем. Программа политическая — убить Муссолини, программа культурная — вывести Пушкина. Гамилькар прав — культурку, конечно, надо поднимать, а то одни эфиопы вокруг. Арап Петра Великого — хохол Фитаурари Первого. Но стоит ли овчинка выделки? Посмотрим», — решил негус.
Аудиенция продолжалась в том же духе: молчанье, раздумье, вопрос, раздумье, ответ, молчанье. Каждый знал, что скажет другой. Негус мог бы сказать Гамилькару то-то и то-то, но прекрасно понимал, что Гамилькар скажет в ответ так-то и так-то. Гамилькар тоже прекрасно понимал это. Гамилькар мог бы сказать регенту, что… но зачем говорить, если регент все читал по глазам. Все было ясно. Выведение Пушкина требует жизни четырех поколений. Пушкин подождет, а пока Гамилькару надо отдохнуть в Италии. Сейчас в Италии набрал силу какой-то Муссолини. Гамилькару следует разобраться с ним, узнать, что еще замышляют итальяшки против Африки.
— Почему не пришел с женой? — спросил нгусе-негус — Говорят, она у тебя русская, красивая, толстая, белая. К тому же de la femme la plus distinguee de Petersbourg.[5]
— Да, — согласился Гамилькар.
— Боишься нам показать?
— Да, — ответил Гамилькар и понял, что ему следует немедленно убираться в Италию.
ГЛАВА 2. Товарищ майор (продолжение)
Кто не думает, когда видит, тот никогда не увидит того, на что смотрит.
Л. Шестов. «Апофеоз беспочвенности»
Ответ почему-то оказался неожиданным для майора Нуразбекова. Он помолчал и удивленно переспросил:
— Серьезно? Вы знаете Гумилева?
Гайдамака тоже вдруг удивился своему ответу, задумался, но подтвердил:
— Да, знаю.
— Я думал, что вы ответите «нет».
— Почему же? Я немного знаю Николая Гумилева. Могу даже прочитать на память.
— Интересно!
Гайдамака опять задумался и начал медленно произносить, вспоминая слова и удивляясь своему нутряному подсознанию, которое эти слова, оказывается, знало и даже вспомнило (последствия, что ли, от коньяка с «Красной Шапочкой»?):
Я пойду по гулким шпаламИк— к…Думать и следитьВ небе желтом, в небе аломРельс бегущих нить.Ик— к…
— Еще читать? Ик-к…
— Если не трудно.
В залы пасмурные станцийЗабреду, дрожа,Ик— к…Коль не сгонят оборванцаС криком сторожа.Ик— к…
Майор Нуразбеков остановил Гайдамаку мягким движением ладони и сам продолжил:
А потом мечтой упрямойВспомню в сотый разБыстрый взгляд красивой дамы,Севшей в первый класс.
Что ей, гордой и далекой,Вся моя любовь?Но такой голубоокой Мне не видеть вновь!
— Концовку помните, командир? — спросил майор. Гайдамака и концовку. помнил:
Расскажу я тайну другу,Подтруню над ним,В теплый час, когда по лугуВечер стелет дым.Ик— к…
И с улыбкой безобразнойОн ответит: «Ишь!Начитался дряни разной,Вот и говоришь».Ик-к…
— «Ишь!» — смакуя, повторил майор Нуразбеков. — «Начитался дряни разной, вот и говоришь». Стихотворение как называется?
— Не помню.
— «Оборванец».
— Точно! Ик-к…
— Попейте еще водички. Где вы его прочитали? Гумилев ведь у нас почти не издается.
— Не помню. Прочитал где-то.
— И сразу запомнили?
— Ну.
— Поэзию любите?
Гайдамака опять удивился сам себе и ответил:
— Не так чтобы… Наверно, само запомнилось. Вот и вы помните. Очень уж этот «Оборванец» хорош. Как у Есенина. А есенинские стихи сами запоминаются.
— Ага. Есенин. Понятно. Но я не точно поставил вопрос. Я спросил: знаете ли вы Николая Гумилева? Вы ответили: да, вы знаете стихи Николая Гумилева. Теперь я уточняю вопрос: знакомы ли вы с Николаем Гумилевым?
— Как можно? — удивился Гайдамака.
— А что? Нельзя, что ли, водить знакомство с Николаем Гумилевым?
— Но ведь он… — смешался Гайдамака.
— Что — он?…
— У вас…
— Что — у нас?…
Гайдамака совсем сконфузился.
— Вы хотите сказать, что Николай Гумилев был расстрелян в ЧК и потому вы никак не могли быть с ним знакомы?
— Да. Не мог.
— Так и запишем, — сказал майор Нуразбеков.
ГЛАВА 3. Падре дон Карлеоне
Вдова, не в силах пылкость нрава
И буйной страсти обуздать,
Пошла налево и направо
И всем и каждому давать.
И. Барков. Лука Мудищев
Уже через год русская богатенькая узейро Кустодиева, чудом спасшаяся от большевиков, сделалась отличным прикрытием для офирских террористов. Она круизировала по Средиземноморскому бассейну, сорила электрумом, приценивалась, устраивалась, размещалась в Европе. Ее уже узнавали на европейских таможнях и не проверяли чемоданы. Сашко был ее любимым сынком, а Гамилькар — черным мужем и купидоновым магнатом. Графиня Узейро, не будь дурой, остановила свой выбор на Италии. Она даже не вызывала подозрений — без всяких подозрений ясно было, что дело тут нечисто, итальянская полиция хорошо видела, но смотрела сквозь пальцы на то, что русский паспорт графини Кустодиевой выправлен в Эфиопии, что хлопчик-сынок на графиню не похож, а черный муж ее, хотя и состоит при Узейро pour се affaire,[6] но, сразу видно, не как супруг, а любовник. Но полиция закрывала глаза за взятки, хотя знала Гамилькара как офирского националиста, хотя где находится эта страна, никто не ведал, даже чиновники МИДа. Что-то слышали — есть такая страна, маленькая странишка вроде Монако, Лихтенштейна или Андорры, где-то на водопадах Нила. Гамилькар подбирался к Италии кружным ганнибаловым путем через Марокко, Испанию, Францию, даже тоже перешел снежные Альпы. В Риме они сняли шикарную квартиру на третьем этаже с видом па Ватикан; с балкона можно было по пятницам наблюдать выезд из ватиканских ворот самого папы римского — каждый вечер в пятницу открывались помпезные створы, отлитые по эскизам Микеланджелло, которые нисколько не напоминали скромненькие врата в Офир, и папа Карел-Павел без свиты уезжал в простеньком, народном (папа косил под народ) черном «форде» до утра понедельника на уик-энд. «Форд», наверно, бронированный, прикидывали Гамилькар с графиней, наблюдая из-за занавески за папским выездом, ну, а за ними, в свою очередь, наблюдали филера итальянской полиции, которые опасались покушения па папу римского. Но особняк рядом с Ватиканом служил Гамилькару только для отвода посторонних глаз. Муссолини он решил взорвать на тайной дачке в домике в Бонцаниго — в этом домике по давней традиции скрывались или оттягивались высшие итальянские чины: здесь прятался Гарибальди, приезжал маршал Бадольо, наведывался Муссолини.
