Только без паники: они боятся в тысячу раз больше тебя.
«Повторяю, вам не о чем тревожиться. Эти занятия служат для… Непросто все объяснить в двух словах. Вы сами постепенно поймете, для чего это нужно. А пока есть одна идея… Давайте послушаем истории, которые каждый из вас расскажет. Это может быть любой случай из жизни, какое-то событие, ничего из ряда вон выходящего. Следующий этап состоит в том, чтобы понять, какая эмоция лучше всего соответствует каждой из этих историй. Ну, например, радость, гнев, грусть или страх…»
Разве обязательно выговаривать слова, как дебилка?
«Хитрость в том, что можно использовать только одно слово, чтобы, в некотором роде, описать общую атмосферу. Не гримасничайте, у вас все получится».
Прямо напротив нее в инвалидном кресле сидит женщина, само воплощение гримасы. В ту самую секунду, когда она просит их не гримасничать, Бланш молит небеса, чтобы тщедушная старушка в сиреневой блузке в мелкий горошек не приняла это на свой счет. Ее зовут Од. Первое, что бросается в глаза, это перечеркивающие ее лицо широкие резинки, которые крепятся к какому-то железному механизму, охватывающему уши. Когда Од улыбается, – а делает она это очень часто, – резинки опасно натягиваются, но стоит ей опустить уголки губ, как зеленоватые полоски ослабевают и свисают под подбородком, открывая щеки, порозовевшие от трения. Как раз сейчас Од смеется, и ты не совсем понимаешь почему, но за столом явно царит всеобщее оживление. Следует воспользоваться моментом, чтобы ускорить процесс, так сказать, подсечь рыбу. Давай поднажми, расстарайся.
«Мадам Сюзетт Периго любезно откликнулась на мою просьбу и рассказала о своей бывшей работе. Браво, это смелый поступок. Теперь поразмышляйте несколько секунд над ее рассказом, соберите свои ощущения в маленький мешочек, завяжите его и в последнюю секунду произнесите одно слово. Одно единственное! Но будьте внимательны: это слово должно выражать какую-то эмоцию. Таково правило».
Почему они снова обеспокоенно заерзали…
«Скоро обед. Поняла. С кухни доносится звяканье посуды. Да, я слышу. Я не так давно среди вас, но уже заметила, что в столовой недовольны, если вы приходите раньше. Вам это известно, Виктор, – простите, я могу называть вас по именам?»
Будь осторожна. Они из другого поколения.
«Поскольку обращения „мадам“, „мадемуазель“ кажутся мне несколько пафосными. К тому же нас не так много. Ну, что насчет имен? Спасибо, так мне будет намного легче. Да, я улыбчива, мне об этом часто говорят».
Давай продолжай, ты вся вспотела, бедняжка, и дело не только в жаре. Расчувствовалась слишком быстро, а сейчас не время для сантиментов: ты должна привести их к конечной цели до того, как закончится сеанс. Иначе ты их потеряешь.
«Сюзетт, я напомню суть вашей истории: начиная с четырнадцати лет, вы служили домработницей в Жуэнвиле в семье торговцев углем. Вы вели хозяйство, стирали белье… Хочу задать вам один вопрос: какие чувства внушали вам люди, у которых вы провели всю юность?»
Выражайся яснее: у Сюзетт умственное развитие двенадцатилетней девочки.
«Простите. Я хотела спросить, любили ли вы их? Вы ничего об этом не сказали. Только что мы вместе с вами вошли к этим торговцам углем, открыли дверь их дома, послушали их разговоры, а когда описывали свою хозяйку, вы упомянули о такой детали: по пятницам готовилась тушеная треска с картошкой… И женщина, с криком раздавая указания, плевалась на вас кусочками чеснока… Скажите, Сюзетт, что вы чувствовали в этот момент? Вас не выводило это из себя?»
Поймай их взгляды и больше не отпускай.
«А теперь скажите по очереди всего одно слово, одно простое слово. Что первое приходит вам в голову? Не стесняйтесь. Если вам это поможет, добавьте красок в образы, которые у вас возникают. Но помните наше правило: следует выбрать только одно слово, наилучшим образом выражающее то, что вы чувствуете. Самое точное слово… Так-так! Вы сказали: когда думаю о них, я говорю: „Фу, невежды!“ Хорошо. Это уже что-то. Но подумайте еще. Нет, Од, вам необязательно мять руку Габриэля. Вы сказали, что они были… приличными людьми. А вы, Станислас? Чуть громче, пожалуйста, вы очень представительный мужчина, но вас почти не слышно. Что они не делали того, что подобает. Это так, но внимание, вы произнесли целую фразу… Да, да, я слушаю вас, Станислас: нечто подобное испытываешь, когда люди совершают подлость, изменяют своим убеждениям. Возможно. Вы говорите, что думаете о плесени? Что добавил Виктор? Что Сюзетт пугалась, когда хозяйка принималась кричать. Рене вам отвечает, что нет, это не совсем так, в этот момент она чувствовала не страх, а нечто другое. Да, это непросто сформулировать, согласна, что бы вы там ни бормотали сквозь зубы… Да, и утомительно тоже, но осталось уже недолго, и… что? Саша, что вы сказали? Я не уверена, что правильно расслышала. Поскольку ваш рот, э… внезапно искривился. Я услышала…
Отвращение.
Надо же. Такого я не ожидала. Даже не знаю почему. Отвращение. Сильное слово. Я, скорее, думала о гневе. А вы подтверждаете: отвращение. И это слово вас устраивает. Всех. Единогласно. Ладно. Меня немного беспокоит, что мы начали с этого, мне не хотелось вызывать у вас подобные эмоции… Простите, мне очень жаль, это глупо, я немного робею. Сердце заболело, Габриэль? Видимо, от волнения. Извинения приняты, Станислас, у всех людей бывает отрыжка. Вы говорите, что пора идти на обед. Прямо сейчас?»
Они думают только о еде. Твои словесные игры отвлекли их всего на пять минут.
«Хорошо. Тогда встаем и… идем в столовую.
Хоп! Мне очень жаль, но на этот раз графин с лимонадом опрокидываю я. Идите, я сама все уберу. Спасибо, Сюзетт, вы были неподражаемы. Итак, сегодня мы работали над эмоциями. И нам удалось ухватить одну из них: отвращение.
Это пришло само собой, замечательно. Не забывайте свои тетради и ручки.
Отвращение.
Вам уже лучше, вы уверены?
Прошу вас, не называйте меня „мадам“. Мы увидимся с вами во вторник, если пожелаете. Вторник и четверг, в десять часов, в этом же зале. Я буду ждать вас здесь. До свидания. До свидания».
Бланш ловит взглядом свое отражение в настенном зеркале: вид изможденный. Словно она только что вернулась с соревнований по триатлону.
* * *
Следует признать, что она не совсем ясно излагала свои мысли по телефону:
«Сорок три пиццы с не слишком мягким тестом, и в то же время не слишком жестким. С помидорами, сладким перцем и чоризо[2]. Все это хорошенько поперчить. Но чтобы было не слишком остро. Сладкий перец нарезать тонкими ломтиками, и главное – снять с него кожицу. Так он лучше переваривается. Вы должны быть здесь ровно в половине восьмого. Опаздывать ни в коем случае нельзя».
Голос девушки колебался между небрежной уверенностью и началом безумной паники. Смутившись, он чуть не повесил трубку.
«Пицца должна быть теплой, я рассчитываю на вас, не знаю, как вы это сделаете, но, думаю, это выполнимо, правда?»
Он промолчал. На короткое мгновение она, казалось, испытала облегчение.
«Мне нужно подумать о дополнительном блюде, – продолжила она своим учительским тоном, – я пока не решила: быть может, рис с морепродуктами, хотя нет, это будет слишком, рис и пицца, лучше подойдет суп. До или после, или же какой-нибудь салат. Это должно всем понравиться, правда?»
Он не ответил, она снова заговорила:
«Значит, сорок три пиццы, это будет основное блюдо. В девятнадцать часов ровно, лучше прибыть раньше, чем опоздать. В четверг вечером на ресепшен. Спросите Бланку».
Она нервно засмеялась, затем сглотнула. Невыносимо.
«Я рассчитываю на вас».
После этого – мертвая тишина на другом конце провода. Он слышал, как она нырнула под воду. Через десять секунд он решил, что потерял ее. Утонула. «Я рассчитываю на вас». Вновь раздавшееся в трубке дыхание сродни крику о помощи, решать ему, захочет он его услышать или нет. Понять, что некая Бланка, голос которой хрипит, взмывая вверх под воздействием стресса, собирается идти ва-банк. Она действительно нуждается в помощи. Ей необходимо, чтобы задуманная операция удалась, и успех ее зависит от сорока трех круглых, похожих на солнце, пикантных, теплых и хрустящих пицц, которые должны стать незабываемыми. Он отвечает, что заказ принят.
«Как вы сказали? Бланка? Пфф, даже не знаю».
За приемной стойкой цвета незрелого миндаля вздыхает девушка с длиннющими лакированными ногтями. На полках громоздятся стопки журналов: «Пари матч» и «Мадам Фигаро». В холле слышатся гитарные аккорды и дробные удары кастаньет, распространяемые репродукторами из-под потолка, вскоре к ним присоединяется мужской голос, исполняющий песню в стиле фламенко. Девушка отодвигает пальцем куклу Барби в кружевном наряде, еще раз сверяется с расписанием на неделю, ведя по списку ярко-красным ногтем.
«Так, пицца, пицца… Думаю, это может быть только она. Идите по главному коридору, после постера с Пикассо свернете налево, в сторону столовой. Там спросите Бланш».
