— «Омега», — рассмеялся он странным лающим смехом, запрокидывая голову назад. — «Омега» была моя группа. «Аз есмь альфа и омега», — слыхала?
— Слышала что-то, — лениво пожала плечами, хоть видно было, что врет. — А до дому меня проводить сегодня слабо? После работы?
— Кавалеры-кобеляки одолели? Без охраны улицу не перейти?
— Что-то вроде, — резанула интонацией и в момент похолодевшим взглядом. — Тебе страшно? А то они у меня тоже… крутые.
Мозг экстренно просчитывал варианты: хочет стравить его с кем-то? Во что-то втянуть? Проверить на жесткость? Раскрыть? Пока непосредственной опасности он не ощущал. И ясно отдавал себе отчет в том, что желает быть полезным этой волчице во что бы то ни стало.
— Ну, если девушка просит…
Серебристая тачка с обведенными кружочком «V» и «W» на капоте терпеливо ждала у выезда из школьного двора. В салоне поглаживал «Роллекс» холеный мужик с серебристыми, ну прямо-таки в тон автомобилю, волосами.
— Здесь постой, — Володя остановил свою спутницу на крыльце. — Я один поговорю.
Скользящей походкой лесного разведчика двинулся через дворик, сел на переднее сиденье, мягко щелкнул дверцей:
— Отъедем, многоуважаемый!
Хозяин «Фольксвагена» окинул недоуменным взглядом новый предмет в своем поле зрения, однако обстановку оценил трезво, молча проехал метров сто, свернул за угол.
— Слушаю, дружок, — кинул пренебрежительно, даже не оборачиваясь к собеседнику.
Дружок. Как шавке. Этакий хозяин всея Руси.
Володя не позволил себе злиться. Негромко и до приторности вежливо произнес:
— Юлия Иннокентьевна просила передать, что сегодня она не сможет.
В серых глазах промелькнули стальные сполохи, руки чуть крепче сжали руль.
— И завтра не сможет, я полагаю?
— И завтра. И послезавтра тоже.
Теперь стоп. Не зли вожака. Передай инициативу. Темные, чуть навыкате, глаза властно покосились на него. Второй раз за все время общения.
— А ты, Рембо, каким боком до нее пристроился?
Володя пожал плечами — без комментариев.
— Просто мальчик-передаст?
— Просто передаю…
— А иначе драться со мной будешь? Всю охрану мою повыкосишь? Бомбу в окно бросишь? Наглый ты или сверхнаглый? Чой-то совсем я в этой жизни перестал соображать…
— Я не наглый. Драться не буду. Я вообще-то не дерусь. Пожалуйста, не трогайте больше Юлию Иннокентьевну. И меня.
— Ладно, покинь помещение. Обратно, уж извиняйте, панычу, подбросыть не можу. Трясовица, едрит ее в дышло, заела на старости лет. Завтра на этом же месте поговорим. Не боись, один я буду.
Юлия удивленно вытаращилась на возвращающегося коллегу.
— И все?
— А ты чего ждала? Реслинга на пять персон?
— Да нет… Но как-то… Ну, добре. Пидемо, хлопчик, к мине до хати.
Знакомая, блин, лексика. Да и интонации узнаваемые. Но видно, в этой стае на такой мотив воют. Подпоем, куда деваться.
…Был кофе с коньяком в микроскопических чашечках. Немного классической музыки, немного полумрака. Нежный поцелуй на прощанье — с точно рассчитанным количеством теплоты. Волчица… Голову метелило и кружило.
На следующий день у ворот школы после первой смены замаячил темный «Сааб». Владимир сторожко скользнул к машине, перетек на сиденье, прислушался к себе. Вроде все чисто. Подстав он не учуял.
Автомобиль, тихо шурша, заехал в ближайший дворик, встал между двух замусоленных пятиэтажек. Серебристый мужик заглушил мотор, повернулся всем грузным корпусом к Володе, пристально ощупал глазами, хлопнул себя по ляжкам.
— Слушай, братка. Я не дурак. Сразу все точки расставим и разбежимся. За телку разговаривать не буду. С тобой разбираться не хочу. Честно и откровенно — я тебя боюсь.
Щелкнул «Зиппо», затянулся «Житаном».
— А боюсь я в жизни только одного — неизвестности. Так вот. Ты для меня величина неизвестная и потому — опасная. Я тебя проследил. До 30 августа прошлого года. Это — натуральное. Остальное все липа. Хорошая липа. А тебя нигде нет. Вообще нет. Ни мертвого, ни живого. Так в принципе не бывает. Но есть же, вот он ты. А кто ты? Что ты? Один герр Хер знает, потому что он вообще все на свете знает. Я этого прояснять не хочу. У меня своих заморочек хватает. А тут еще чужого дерьма на лопате подбрасывают. В чужую хренотень вляпаться не желаю. Если Юльку хочешь — забирай. Я еще найду. Курский вокзал, первый вагон. Но пусть она сначала долю мою вернет. Доля-то — моя. Следовательно, мне принадлежит. А ты проследишь на досуге, чтобы баба не фордыбачила. А я тебя за это не копаю и фамилию, имя, отчество твои забываю.
— Какая доля?
— Сто тысяч… У.е. Уел? За долю — поцапаемся, а за стервянку эту — да ну ее наконец!.. И просеки фишку, как мой внучек, красотулечка моя, говорит: она тебя, лоханца, подставляет, не я. Ты уж за правду-матку звиняй меня, хлопче. Небий только диду по морде. Сапохамы.
— Какая доля? Какая?! — Юлия рыдала громко, навзрыд, не вытирая ручьями бегущих крупных светлых слез.
Пожалуй, все же чересчур громко.
— Врет он все, гадина паршивая! Волк позорный! На понт тебя берет! А ты всему и веришь! Откуда у меня такие деньги? Ну, скажи, откуда? Я же училка простая!..
Он неслышно взял ее руки в свои, присел рядом на певучий диван, заглянул глубоко-глубоко в мгновенно пересохшие лживые глаза и заговорил тихо, размеренно, проникновенно.
Голос его, казалось, лился в самую душу, выворачивая все тайнички наизнанку. Не прошли даром месяцы изнуряющего психотренинга и годы соответствующей практики. Володя умел вызывать страх, ужас, панику, доверие, веселье; наверняка, дружеское расположение и, возможно, любовь. Тренировка гормональной системы, немного феромонов, четко отработанные жесты и мимика. Он мог подчинить себе волю человека. Мог проникнуть в область бессознательных импульсов и образов (все эти враки про чтение мыслей вызывали у него лишь приступ смеха). Правда, последнее время он всем этим почти не пользовался, стараясь походить на обыкновенного человека.
Юлия начала тихонько покачиваться взад-вперед, зрачки ее расширились. Она не могла отвести чуть испуганного взгляда с шевелящихся перед нею красиво очерченных жестких губ:
— Юля, успокойся, расслабься. Слушай меня, только меня. Мне нужна правда. Ты скажешь мне правду. Ты брала деньги?
Губы девушки шевельнулись против ее желания, разлепились нехотя:
— Б… б… брала.
— Зачем?
Она посмотрела на него, как на кретина-ученика.
— Как — зачем? А жить-то на что? На зарплату учительскую? Я жить хочу! Понимаешь, ты! Жить! — взвыла Юлия срывающимся на визг голосом. — А не существовать от пенсии до пенсии! Я мир хочу посмотреть! Что я в этой жизни видела? Морды эти уродские? Я в Париже хочу жить. Лондон, Рим посмотреть. Не на картинках, наяву!..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
