что когда юную северную княжну привезли во дворец, мать царя Михея да её подружки-боярыни вздумали присмирить девушку, да не тут-то было. Искра что-то нашептала молодому мужу, и тётки мигом отправились доживать свои деньки в глухой деревне на краю леса. Свекровь осталась. Долго ещё женщины мерялись характерами, а потом внезапно подружились, обнаружив, что, несмотря на отличия, одинаково сильно любят две вещи: песни петь и царя Михея.
Когда родились сыновья, оказалось, что в сердце Искры Святозаровны любви больше, чем звёзд на небе, и царице часто было сложно решить, кто прав, а кто виноват. Поэтому она поровну отвешивала всем своего не менее сильного, чем её горячая любовь, ледяного северного гнева. Царь Михей на такое говорил: «Снега много выпадает, да скоро тает.»
Никита знал, что отцу уже досталось — вчера её крики только глухой не услышал, а кто глухой, тот точно почувствовал, как сотрясаются брусья деревянного дворца. Впрочем, об упрямстве царя Михея слагали легенды далеко за пределами царства, так что Искра была побеждена на одном поле боя и потому перешла на другое. Здесь она тоже потерпела поражение, ведь Никита не проронил ни слова, даже не поприветствовал любимую матушку — отчасти от страха, отчасти по хитрости: знал, что ей надо за что-то зацепиться, чтобы начать метать молнии.
Поэтому спустя полчаса гляделок, Искра плюнула угасающим угольком:
— Как дитя малое, честное слово!
На том развернулась и ушла к себе, как можно громче топая каблуками.
Все уже знали, что Никита собрался в Кощеево царство. Он по глупости первым делом, как с рыбалки вернулся, пошёл к Святозару. Когда-то Святозар с Михеем у Кощея оружие выторговывали, а Святозар вроде бы и воинскому делу обучался. Об этом молчали — после случая с тихомировой младшей дочкой о таких договорах болтать стало зазорно, поэтому Никита только догадывался, что Святозар не на южные озёра учиться ездил. Очень уж диковинные приёмы он Никите и Третьяну показывал. А потом вообще со старшей тихомировской дочкой, Ульяной, сошёлся, и порос его военный путь быльём. Правда, царь Михей и тому был рад — ведь завоёвывать предполагалось как раз-таки соседние земли царя Тихомира.
В большом зале стоял длинный стол, пустой, только скраю стояли две кружки с пивом. Святозар поглаживал аккуратную бороду и смотрел на доску, на которой были расставлены чёрные и белые агатовые шарики со спиленным основанием. Напротив сидел Третьян и наблюдал за ним с довольной усмешкой.
Братья были чем-то похожи — все трое светловолосые, синеглазые. Только Святозар крепкий, с волосами по плечи и аккуратно подстриженной густой бородой, Третьян — худой, в мать, волосы тонкие, но зато до пояса, перехваченные на лбу красно-синей лентой, вышитой Искрой Святозаровной. А Никита был чем-то средним, как, впрочем, среднему сыну и положено. Иногда стремился походить на старшего брата, отстригал волосы, а они быстро отрастали и лежали крупными кудрями. Борода пока не росла. Иногда хотел длинные волосы, чтобы как у младшего — но они лезли в лицо, летали по ветру, и он снова отрезал их.
Никита хотел поговорить со старшим братом наедине, но тот отмахнулся и, подняв белый шарик, переставил его по доске от себя:
— Как тебе такое, Трешик?
— Ха! — воскликнул младший, занёс руку, но застыл, задумавшись.
— Ну? — обратился Святозар к Никите.
— Как до Кощея добраться? — выпалил тот.
Третьян, уже поднявший чёрный шарик, выронил его. Тот с грохотом упал и покатился по полу.
— Зачем? — поднял брови старший, а потом, опомнившись, заявил: — Нам почём знать, да, Трешик?
— И правда, Никита, зачем? — проигнорировал обращённый к нему вопрос младший.
Никита сел на свободный стул и всё объяснил. К концу рассказа Третьян уже давился от смеха, а Святозар поглаживал бороду.
— К Кощею, Никитка, не ходят, — наставительно сказал он. — Его зовут и ждут.
— Ты же ходил! — в отчаянии воскликнул Никита.
Третьян не выдержал и расхохотался вслух.
— Братишка, — сказал ему старший. — Ты шарик поищи, а я Никиту на воздух выведу. У него ум за разум зашёл, видать, давно со своими белками не любезничал.
Никита не сопротивлялся, когда Святозар потащил его за локоть по коридорам и вывел на задворки. Там Святозар наклонился к самому уху Никиты и прошептал:
— Первое: докажи. Второе: многословие — не мудрость. Третье: я не ходил. Михей позвал Кощея, тот сам решил меня на время забрать. А какую цену мы за обучение заплатили — сам догадайся. На свадьбу всем миром по крошкам собирали. Если бы Ульяна своего отца не уговорила, позор был бы, а не пир.
— Как я его позову, — прошептал в ответ Никита. — Я же у него невесту требовать собрался. Он точно не придёт.
— Дурак ты, — громко сказал Святозар, отстраняясь. — Я иногда диву даюсь: ты словно младший, а не средний. Заканчивай со своей дурью, взрослей и женись — хоть на Людке.
— Я не хочу…
— А тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь — не маленький, — резко ответил старший. — Сам и так и так маяться будешь, а сейчас из-за тебя семья страдает. Третьян-то в чём виноват?
— Я подумаю, — буркнул Никита.
— Воду в ступе толочь — вода и будет, — огрызнулся Святозар и ушёл доигрывать.
Никита и правда собирался подумать. Ушёл в сад и там рисовал палочкой на земле женские лица — чью-то внешность знал, а кого и выдумывал. А когда вечером голод заставил его вернуться во дворец, оказалось, что Трешик всем разболтал новую шутку: Никита отправляется сразиться с Кащеем и отобрать у него самую красивую невесту.
Материнские черты братья разделили поровну, а вот всё отцовское упрямство почти всё досталось одному Никите. Рассудительности у него тоже оказалось некоторое количество, поэтому он решил, что утро вечера мудренее, и лёг спать. Утром он поразмыслил, что можно ещё пару дней погулять на природе, порыбачить в тишине, а потом уже определиться. Но тут пришла служанка, принесла горячую воду для умывания, и всё безуспешно пыталась скрыть улыбку. Тогда упрямство победило.
Никита начал собирать мешок, толком и не зная, что туда класть — потому что понятия не имел, куда именно идти. За этим делом его и застала мать. После взаимного прожигания глазами деваться стало некуда — будь Искра Святозаровна мягче, может, села бы рядом с сыном да и уболтала бы жениться. А теперь дороги назад не было. Раз родная мать считает, что её средний сын полон непоколебимой решимости — значит, придётся её демонстрировать.
Видимо, с досадой думал Никита, зачем-то взвешивая в руках две рубашки — с
