Зажмурив глаза, Настя представляла себе… Чего только она себе не представляла! Иногда это была кукла — естественно, роскошная Барби — с собственной виллой, с маленькой посудой, с автомобилем, да еще и в окружении подружек и друга Кена. Настя в мельчайших подробностях представляла себе каждый цветочек на кукольной чашечке, каждую оборочку на платье Барби. Она просто видела все это, как будто то, о чем она мечтала, было у нее прямо перед глазами. Конечно, это не всегда была кукла. Иногда Настя представляла себе поход в цирк. Вот мама приходит вечером домой и, лукаво улыбаясь, говорит: «Настюшка, а у меня что-то есть для тебя! Угадай-ка, что?»
И, не выдержав горящего любопытством взгляда Насти, тут же показывает два узких листочка — билеты в волшебный мир. Потом Настя видела, как они одеваются, мама заботливо проверяет, есть ли у Насти в кармане носовой платочек, вот ждут троллейбус на остановке… Настя, сидя под пледом, всерьез начинала переживать, если троллейбуса долго не было — так ведь и в цирк опоздать можно! Она видела, как будто находилась в цирке, блестки на трико воздушных гимнастов, смешной красный нос и широченные штаны клоуна, вдыхала острый запах цирка, который невозможно перепутать ни с каким другим, чувствовала вкус мороженого, которое в цирке было каким-то особенным, гораздо вкуснее, чем купленное просто на улице…
Настя росла, мечты менялись, а привычка осталась прежней. Теперь она уже стеснялась забираться в груду подушек, да еще и накрываться пледом. Она просто, лежа в кровати, натягивала одеяло на голову, делала из него домик и часами лежала так, мечтая, мечтая…
Ну, теперь она мечтала уже не о куклах. Вернее, по большей части не о куклах — изредка она о них все-таки вспоминала. Теперь она представляла себе, как мама с папой мирно пьют на кухне чай с пирогом. Невыносимо вкусно пахнет горячими яблоками и корицей, папа сидит за столом, и мама подает ему чашку с чаем. Слегка склоняется над начинающей лысеть головой отца и шутливо чмокает его в макушку. А из-за кухонной двери на это смотрит она сама, Настя. Отец замечает ее: «Настёнка, а ты что там прячешься?! Сейчас поймаю!»
Настя с веселым визгом опрометью кидается бежать по коридору, но отец догоняет ее, ловит сильными руками и подбрасывает в воздух — высоко, так, что Настя успевает заметить пыль на лампочке. А ведь она уже большая — ей целых восемь лет.
Об этом теперь приходилось только мечтать. Мать с отцом почти не разговаривали. А потом папа вообще исчез из их дома. На недоуменные Настины вопросы мать не отвечала, отмалчиваясь, но как-то раз ее прорвало:
— Да хватит тебе о нем твердить! Хватит уже! — И она в сердцах швырнула тряпку, которой мыла пол, так, что на чистый холодильник полетели грязные брызги. Это испугало Настю куда больше, чем крик матери. Молча забившись в угол, девочка обиженно и испуганно смотрела на нее.
Не выдержав этого пристального взгляда широко распахнутых детских глаз, блестящих от подступающих слез, мать схватила Настю в охапку, прижала к себе и расплакалась сама:
— Настенька, дочка, прости меня!
Тут Настя испугалась еще сильнее и тоже заревела в голос.
— Не плачь, доченька, не плачь! — всхлипывала мама. — Только про отца не спрашивай больше… не нужны мы с тобой ему, Настенька, бросил он нас, бросил!
— Как это — бросил? — недоуменно спросила дочь.
— А вот так… Ты у меня уже большая, умная, все понимаешь. Папка твой решил, что мы с тобой ему надоели и без нас ему лучше будет. Вот и уехал он от нас.
В Настином классе чуть ли не у трети ребят родители развелись, и она понимала, что это значит. Только вот сейчас никак не могла понять, что такое могло случиться с ее мамой и папой. Разводятся ведь люди, наверное, из-за того, что кто-то оказался плохим. Разве от хороших людей уходят? А ведь мама и папа — они оба хорошие, так как же они могут развестись?
Осторожно она спросила, боясь услышать утвердительный ответ:
— Мам… а вы с папой развелись, да?
— Да, доченька, — вздохнула мать, крепче прижав к себе худенькое тельце дочери с торчащими, как крылышки, лопатками.
— А это насовсем? — с робкой надеждой задала Настя следующий вопрос.
Ответ матери эту надежду разбил. Нужно было привыкать жить вдвоем.
Постепенно такая жизнь стала привычной, и Настя перестала ждать знакомого отцовского двойного звонка в дверь. Мечты о домашних чаепитиях втроем сменились другими…
Классу к третьему-четвертому девчонки начали оживленно шушукаться друг с другом, бросая кокетливые и внимательные взгляды на мальчишек. А те, казалось, не замечали этого интереса, однако то одного, то другого можно было видеть после уроков с двумя ранцами в руках. Да и записки, путешествующие по классу во время уроков, все чаще содержали не угрозы по адресу Вовки или Тольки, строящих из себя крутых, а полупризнания Маше или Даше в нежных чувствах — смешные, где робость граничила с нахальством.
Настя таких записок не получала. Она не обладала ни огромными синими глазами на фарфоровом бело-розовом кукольном личике, как Машка Щукина, ни сверхмодными шмотками, как Танька Елагина, ни знанием приемов карате и умением ездить на мотоцикле, как Ленка Шепитько… Ну и конечно, у нее не было ни богатого папочки, ни старшего брата-спортсмена, и одета она была чуть ли не дешевле всех в классе, хотя мать из сил выбивалась, чтобы дочка была не хуже других.
Тут еще как на грех разрешили в школу ходить не в форме, а кто во что горазд. Школьная форма Настю еще как-то выручала. Все равно, конечно, видно было, у кого предки побогаче, у кого — победнее, но хотя бы сильно в глаза не бросалось. Теперь же сразу было все ясно. А что могла Елена Павловна, Настина мама? Она не была ни завмагом, ни кем-то из первых кооператоров. А когда отменили талоны на продукты и на прилавках появилось практически все, но цены стали запредельными, стало совсем плохо.
Елена Павловна, всю жизнь проработавшая в ОТК на заводе, который делал что-то очень нужное для оборонки, стала получать сущие гроши, да и те платили нерегулярно. Пришлось ей еще в двух местах подрабатывать уборщицей, чтобы хоть как-то прокормиться. Алименты, которые платил ее бывший муж, тоже были копеечными. Правда, он изредка присылал переводы на небольшие суммы, но это, конечно, тоже не спасало. Выручала их только Настина бабушка, которая жила в деревне. Всю зиму они кормились овощами с огорода — правда, и ездить в Поповку Елене Павловне приходилось каждое лето, само-то на огороде ничего не вырастет, а бабке уже не под силу насажать, полить да прополоть картошку-морковку на всю семью.
Настя была гордой девочкой — а что еще остается бедным? И подлизываться к мальчишкам, навязываться им, как это делали две такие же нищие бедолаги из ее класса, она не собиралась. Да в конце концов, нечего себя с ними равнять. У тех двоих не было ничего, а у Насти было все, что она только могла пожелать — в ее собственном мире, конечно, в темноте под одеялом. Уже значительно позже один знакомый объяснил ей, что это какое-то философское направление — считать, что нет ничего ни реального, ни нереального. Мол, если ты себе очень хорошо, в подробностях что-то представляешь, испытываешь при этом все соответствующие эмоции, так какая разница, на самом деле это происходит или нет?
