– О, только вы! Только вы, дражайший мэтр!
– Вы не будете больше надоедать? Не заявитесь сюда?
– Клянусь, клянусь! Мэ-этр!
– Он сказал, что вся литература будет уничтожена!
– Кем, мэтр?
– Шарлатанами!
– Напишите об этом, мэтр! Мэтр!
– Тысяча чертей, ни за что! Меня заставят написать что-либо, когда рак на горе свиснет!
– А если мы все-таки приедем к вам, чтобы подобрать лепестки ваших необычных высказываний?
– Только не моих! Брюнетьера, проказники! Брюнетьера!
– Окажите нам эту честь, мэтр! Для нашей газеты! Умоляем!
– Для какой газеты?
Как бы сделать так, чтобы они не приперлись?
– «Леспуар»! [1]
– Надежды нет, несчастные!
– О, имейте жалость! Напишите нам об этом, мэтр! Мэтр, молодежь вас не знает!
– Тем лучше для этих свиней! Пусть катятся колбаской о всем чертям, поджав хвост!
– Вы приводите в отчаяние молодежь! Мэ-этр! Вы недооцениваете Францию и се богатейшие ресурсы, Алжир, Академию, нашу грамматику!
– К чертям собачьим, говорю вам! Всех подряд! И все это! От страны, которая больше не существует, остаются только распорядители кредитов!.. Да похоронные конторы… Сотня языков, которые были посильнее нашего, забыто насмерть! Вы станете говорить на хеттском языке? На арамейском?
– Мы настоятельно просим, дорогой мэтр, мы должны встретиться с вами! Мы расшвыряем ваших слуг, передушим ваших собак и выпустим вам кишки! Вы совсем свихнулись, и ваши мозги протухли! Алло, алло! Вы слышите нас? Вы нас понимаете?
– Черт возьми, конечно! Немедленно берусь за дело! Кровожадное интервью! Я готов! Лицом к лицу с хищниками! Романский коллоквиум! Уже изрыгаю!
– О, чудесно! О, мэтр!
– Приезжайте! Приезжайте скорее, дорогие ребятки! Я обниму вас! Я вас расцелую!
– Уф! Уф!
* * *
Рослый детина и худенький заморыш… Вот и они! Я запираю собак в загоне… Чтобы эта парочка молодых людей не стала потом повсюду хвастаться, будто я бросил их на растерзание своим хищникам… Эти двое молодых людей, здоровяк и худышка, с угреватыми лицами, не очень опрятные, не чистые, дышат учащенно, лица у них упрямые, я бы сказал – непробиваемые… отнюдь не располагающие к дискуссиям… у меня нет ни малейшего желания… они захотели прийти, они здесь… что дальше?
– Вы из «Леспуар»?
– Совершенно точно, Селин! Мы себя спрашивали, да и сейчас спрашиваем, мы и наши друзья, действительно ли вы такой низкий и подлый ублюдок, как об этом везде твердят?… Вот мы и пришли спросить вас.
– А кто ваши друзья?
– Прежде всего – великий Кусто![2]
– Отменный кусок дерьма среди тех, кто писал обо мне!.. Откуда этот тип?
– Из «Je suis Partout». [3]
– Значит, служащий Леска и «Propaganda-staffel».
– Он утверждает, что вы были на содержании у немцев, он написал это черным по белому с присущей ему смелостью в нашей «Rivarol»! «Rivarol» стоит десяти «Юма»! [4] Знайте же! Вы это знаете? Что вы нам ответите, Селин?
– Прескучные девственники, так знайте же! Если бы я должен был отвечать на всякую хреновину, на газетную белиберду, на все письма, то остаток своей жизни потратил бы только на это!.. Мне нужно закончить свою хронику, у меня большие долги!.. Кусто – мелкий завистник, незадачливый депутат, созданный лишь для того, чтобы приводить в исступление зубоскалов вроде вас…
Негодяй, вот что я думаю… а эти двое, кипящие негодованием и брызгающие слюной, с равным успехом могли бы представлять и правых, и левых, и центр… из века в век… одно и то же! Такие же злобные мудаки… фанатики, заговорщики, Гизы, последователи Шамбора или Отчаянных! Черт их разберет! Этьенн Марсель или Юановичи… из другой эпохи!.. Будущее всех рассудит! Молочные железы знаменитостей и тщательно подобранные к ним ляжки – лишь это их волнует!
– Селин, мы уже говорили об этом по телефону, и мы снова спрашиваем вас, как далеко вы могли бы зайти в своем эгоизме, предательстве, подлости?
– О, дорогие друзья, я могу зайти очень далеко!
– Да, но примите во внимание, Селин, у вас остается только один шанс, последний! Мы должны вас предупредить! Определяйтесь! Иначе – правосудие свершится! Конец, конец вашим выходкам!
– Черт! А я думал, оно уже свершилось!
– О-ля-ля, конечно, нет!.. Это будет наше правосудие! Оно беспристрастно!
– В чем же дело?
– Неужели вы не читали?… Ну, конечно, вы ничего не читаете!.. За исключением, разумеется, какой-нибудь пошлятины!
– Смилуйтесь! Смилуйтесь! Я хочу знать!
– Программа новой волны! Наша «Леспуар» печатает сообщения от нашего верховного Ясновидящего! Слушайте, запоминайте, размышляйте, несчастный! «Согласно духу Истории Франция и Германия становятся братскими странами».
– Тысяча чертей, убирайтесь прочь! О, что я слышу! Проходимцы! Чтобы я вас больше не видел! Выпускаю собак!
Я готов разодрать их на части… Но эти субъекты уже исчезли! Дул ветер…
* * *
Хотя я действовал быстро, почти сразу же выставил этих, остряков за дверь, назавтра в редакциях и на верандах станут смаковать происшествие. Вы же знаете, любимое занятие всякой сволочи – пакостить ближним, о да!.. Он смеет!.. Он полил грязью нашего великого жреца, стоящего по сравнению с ним на недосягаемой высоте, вы только подумайте! Более того, он предъявляет претензии, его ограбили… бросили в тюрьму и т. д. и т. д., он инвалид войны на 75 процентов, получил медаль за военные заслуги задолго до Петэна.[5]
Проклятье! Я совсем слабо реагирую!.. Роюсь, перетасовываю бумаги… Нашел! Сверяю тексты!.. И никакого цитирования стихов!.. Скорее, пресс-конференция, я созываю журналистов… читаю! Текст Барьявеля.
«Я считаю, что двадцатый век знает сегодня только одного новатора, Фердинанда. Я бы даже сказал, только одного писателя. Надеюсь, ты не обидишься. Он выше всех нас. То, что его мучают и преследуют, это нормально. Ужасно писать такое, когда думаешь, что этот человек жив, но в то же время, именно потому, что он велик, нельзя не рассматривать его вне времени и вне обстоятельств, которые его угнетают. Я глубоко убежден, что если человек велик, тем более он пригоден для роли мишени, в которую летят стрелы со всех сторон, ранящие его. Спокойное существование – только для посредственностей, чьи лица неразличимы в толпе. Селин хотел бы вернуться в Париж или во Францию, и ты сделаешь все возможное, чтобы ему помочь, но скажи себе: где бы он ни был, его станут преследовать. Его желание обрести покой в каком-то другом месте – не более чем мечта. Он не найдет покоя нигде. Его будут преследовать до самой смерти, куда бы он ни поехал. Он это отлично знает. И ничего не может с этим поделать, как ничего не можем поделать и мы. Мы в силах только кричать при каждом удобном случае, что он самый великий, но, поступая так, лишь множим ненависть к нему ничтожеств и посредственностей, кастратов, всех тех, кто околевает от злобной зависти, как только их заставляют поднять головы, чтобы показать горные вершины. Имя им – легион».
Я не рассчитывал на большой эффект… но не вышло никакого! Наоборот!
– Его Барьявель. о-ля-ля, такой же прогнивший до мозга костей, как он сам! И его в ту же канаву!
* * *
Снова др-р-р-ин!.. Телефон… на сей раз это уж действительно чересчур! Мольер умер оттого, что его достали… Поклен!.. Поклен! Эта маленькая интермедия! Пожалуйста!.. И этот балет!.. Людовик XIV дает большой бал! Нынче вечером!.. Две тысячи кувертов! Именно сегодня вечером! Мольер умер, когда его потревожили… он должен был бы ответить: да пошел ты ко всем чертям!.. На галеры, Поклен!.. Чересчур мягкий, он умер на сцене, выхаркивая свои легкие, истекая кровью из-за собственной покладистости… Я знаю, что меня ждет, лично меня, а не Мольера, если буду изнурять себя ради Бена Ахилла…[6]
Я должен передохнуть, это уже слишком… Др-р-р-ин!.. Новый звонок! «Фигаро»! Мой постоянный клиент. Как она быстро рушится, моя передышка! Их некрология… мое лакомство! И почему это богачи могут наслаждаться жизнью в старости, да еще как!.. Невероятно!.. В своих замках, покуда их не призовет Бог. 80… 90… 100 лет! Благополучные до предела… Кавалеры орденов первой степени во всем… И Гроб Господень!.. И пышные похороны… помазанники Божий, епископ, префект, профсоюзы и сам черт в своей колеснице…
Любимая моя «Фигаро»… мое отдохновение!..
Я подвизался за определенную плату… ежедневно поставлять им пять колонок поучительного текста о покойниках… заметьте, я веду эти колонки не один год… Я ищу грязного коллаборациониста, зарытого среди… погребенных с почетом, благословленных… Сколько же трупов похоронено без святого причастия, без певчих… в вонючей земле… безымянными… таким же был и Поклен… А я, когда уже полностью истреплюсь, лягу под семейной плитой на Пер-Лашез… Папа, маман, я…
