Читаем без скачивания Госпожа президент - Анне Хольт

За окнами на ословской Крусес-гате расползался вечерний сумрак; снега нет, на улицах сыро.

На пороге большой комнаты возникла забавная фигура. Она сильно приволакивала одну ногу, как этакий карикатурный мошенник из старого фильма. Волосы, сухие и редкие, торчали во все стороны. Из-под фартука выглядывали тощие, как палки, ноги в клетчатых тапках.

— Девчонке давно пора спать, — сварливо заворчала она, не удосужившись поздороваться. — Нету в этом дому порядка. Я тыщу раз говорила: ей надо спать в своей кровати. Ну-ка, иди сюда, моя принцессочка.

Не дожидаясь ответа ни от женщины в инвалидном кресле, ни от самой девчушки, она подхватила Иду, посадила ее верхом на свое больное бедро и заковыляла прочь.

— Вот бы мне такую помощницу, ведь на все руки мастерица, — вздохнула Ингер Юханна.

— Тут есть свои плюсы и минусы.

Обе опять умолкли. Си-эн-эн между тем передавала реплики комментаторов, перемежая их кадрами с парадного возвышения, где собравшаяся политическая элита окончательно капитулировала перед холодом и готовилась отметить инаугурацию президента самыми грандиозными торжествами, какие когда-либо видела американская столица. Демократы достигли всех трех поставленных целей. Во-первых, одержали победу над президентом, рассчитывавшим на переизбрание, а это уже само по себе немало. Во-вторых, выиграли они с большим преимуществом, нежели смели надеяться. И в-третьих, возглавляла их победу женщина. Все это не останется незамеченным. На экране телевизора мелькали теперь звезды Голливуда, которые либо уже прибыли в город, либо ожидались в ближайшие часы. Весь этот день в столице будет наполнен празднествами и фейерверками. Госпожа президент посетит множество приемов, будет принимать почести, произносить бесконечные благодарственные речи, выражать признательность за помощь и поддержку, а попутно наверняка то и дело менять туалеты. И при всем при том вознаградит достойных награды должностями и влиятельными постами, отметит степень участия в избирательной кампании и денежные пожертвования, оценит лояльность и старательность, многих разочарует, немногих порадует, как и сорок три ее предшественника за круглым счетом 230 лет истории страны.

— Разве после такого события уснешь?

— Извини?

— Думаешь, она сумеет уснуть сегодня ночью? — спросила Ингер Юханна.

— Ты меня удивляешь, — улыбнулась женщина в инвалидном кресле. — Конечно же сумеет. Она бы не оказалась там, где сейчас находится, если бы не спала. Она — воин, Ингер Юханна. Не позволяй хрупкой фигуре и женскому платью ввести тебя в заблуждение.

Она выключила телевизор, и откуда-то из глубины квартиры донеслась колыбельная:

— Ай-ай-ай-ай-БУМ-БУМ-БУМ…

Ингер Юханна негромко засмеялась:

— Мои дети до смерти бы напугались.

Ее собеседница подъехала к низкому кофейному столику, взяла чашку. Пригубила, сморщила нос и отставила чашку.

— Поеду-ка я домой, — сказала Ингер Юханна, полувопросительным тоном.

— Ну что ж, конечно, поезжай.

— Спасибо тебе за помощь. Ты так помогала мне все эти месяцы.

— Да тут особо не за что благодарить.

Ингер Юханна Вик легонько потерла поясницу, отвела за уши непослушные волосы, тонким пальцем поправила очки.

— Есть за что, — сказала она.

— По-моему, ты просто должна научиться с этим жить. Факт есть факт, она существует, и ничего поделать нельзя.

— Она угрожала моим детям. Она опасна. Я говорила с тобой, и ты принимала меня всерьез, верила мне… Так или иначе, мне стало легче.

— Почти год прошел, — сказала женщина в инвалидном кресле. — Вот в прошлом году все действительно было серьезно. А нынешней зимой… у меня однозначно сложилось впечатление, что она… дразнит тебя.

— Дразнит?

— Разжигает твое любопытство. Ты ведь необычайно любопытна, Ингер Юханна. Потому и занимаешься научными исследованиями. Именно любопытство впутывает тебя в расследования, к которым ты, в сущности, не желаешь иметь касательства, именно оно требует, чтобы ты непременно выяснила, чего хочет эта твоя преследовательница. Любопытство же… привело тебя и сюда, ко мне. И…

— Пойду я, — перебила Ингер Юханна, по губам ее скользнула мимолетная улыбка. — Нет смысла обсуждать все сызнова. Тем не менее спасибо. Я сама найду дорогу.

На секунду она остановилась. Ей вдруг бросилось в глаза, как красива парализованная женщина. Стройная, почти худенькая. Овальное лицо, а глаза такие же удивительные, как у девчушки: прозрачно-голубые, очень светлые, с широким черным ободком по краю радужки. Рот красивой формы, верхняя губа изогнута луком и окружена прелестными крохотными морщинками, свидетельствующими, что ей изрядно за сорок. Одета со вкусом, в джемпер из светло-голубого кашемира с треугольным вырезом и джинсы, купленные явно не в Норвегии. В ямке на шее — крупный простой алмаз.

— Все ж таки ты прелесть!

Женщина в кресле улыбнулась, нерешительно, чуть ли не смущенно.

— Скоро увидимся, — сказала она, отъехала к окну и осталась там, спиной к своей гостье, не прощаясь.

4

Глубокий, по колено, снег укрывал просторные поля. Мороз стоял уже давно. Голые деревья в рощице к западу обросли корочкой льда. Местами толстый наст проваливался под широкими лыжами, и однажды Ал Муффет едва не потерял равновесие. Остановился, перевел дух.

Солнце вот-вот скроется за холмами. Тихо кругом — лишь временами вскрикивали птицы. Снег искрился в золотисто-алых вечерних лучах; лыжник проводил взглядом зайца, который выскочил из-за деревьев и зигзагом метнулся к ручью на другом конце поля.

Ал Муффет вздохнул полной грудью.

Он ни разу не усомнился, что поступил правильно. Когда умерла жена, оставив его одного с тремя дочерьми — восьми, одиннадцати и шестнадцати лет, — он за считаные недели понял: очень непросто делать карьеру в престижном чикагском университете и одновременно в одиночку воспитывать детей, вдобавок и экономии ради нужно поскорее перебраться с семьей в спокойный сельский район.

Через три недели и два дня после переезда на новое место жительства, в Фарлингтон, штат Мэн, возле местного шоссе № 4, два пассажирских самолета врезались в башни Центра международной торговли на Манхэттене. А немного погодя третий самолет упал на Пентагон. Тем вечером Ал Муффет, закрыв глаза, безмолвно поблагодарил себя за предусмотрительность: еще студентом он поменял свое подлинное арабское имя Али Сайд Муффаса и стал Алом Муффетом. Дети опять-таки носили самые обыкновенные имена — Шерил, Кэтрин и Луиза, и к тому же все три унаследовали от матери вздернутый носик и пепельные волосы.

Сейчас, три с лишним года спустя, он по-прежнему изо дня в день радовался сельской жизни. Дети процветали, да и у него самого на удивление быстро вновь ожил интерес к клинической работе. Практика была весьма разнообразная — от мелких животных до крупного рогатого скота, все вперемешку: то приунывшие волнистые попугайчики, то щенящиеся собаки, то какой-нибудь злющий, нападающий на людей бык, которого следовало пристрелить. Каждый вторник Ал играл в клубе в шахматы. По субботам непременно ходил с дочерьми в кино. Вечером в понедельник, как правило, играл в сквош с соседом, который соорудил площадку в перестроенном амбаре. Дни шли за днями ровным, мирным потоком.

Только по воскресеньям семейство Муффет откалывалось от остального населения городка. Они не ходили в церковь. Ал Муффет давным-давно отошел от Аллаха и не имел намерения вообще обращаться к религии. Поначалу, конечно, это вызвало определенную реакцию — завуалированные вопросы на родительских собраниях, двусмысленные реплики на автозаправке или у автомата с попкорном в кино по субботам.

Однако мало-помалу и тут все уладилось.

Все улаживается, думал Ал Муффет, сражаясь с варежкой и рукавом куртки, чтобы посмотреть на часы. Надо спешить. Младшая дочка будет готовить обед, и он по опыту знал, что в это время не мешает быть дома. Иначе трапеза окажется не в меру обильной, а в шкафчике с деликатесными припасами будет шаром покати. Прошлый раз Луиза подала в понедельник обед из четырех блюд, в том числе гусиную печенку и ризотто с настоящими трюфелями, а также жаркое из оленины, добытой на осенней охоте и, собственно, предназначенной для ежегодного рождественского обеда с соседями.

Солнце садилось, мороз крепчал. Ал снял варежки, потер ладонями щеки. А через секунду-другую двинулся дальше, широким плавным шагом — со временем он научился ходить на лыжах.

Инаугурацию президента Ал смотреть на стал, но не потому, что это могло вызвать весьма болезненные ощущения. Когда Хелен Лардал Бентли десять лет назад вошла в огромный зал заседаний, он и вправду испытал шок. По сей день до ужаса отчетливо помнил, что болел гриппом и, лежа дома в постели, боролся с приступами лихорадки. Хелен Лардал, совсем не такая, какой он ее помнил, выступала с речью в сенате. Без очков. Без той детской пухлости, которая сохранялась в ее облике чуть не до тридцати лет. Лишь кое-что в манерах, вроде решительного диагонального взмаха открытой ладонью, подчеркивающего едва ли не каждую важную фразу, убедило его, что это действительно та самая женщина.