Читаем без скачивания Слезы Рублевки - Кирилл Казанцев

В девяностые, бывало, все проходило по-простому. Даже дверца машины не открывалась. В приоткрытое окошко с одной стороны купюра появлялась, а с другой — всасывалась. И довольные друг другом контрагенты расходились.

Теперь такого романтического беспредела больше нет. Теперь надо поговорить, разобраться, поторговаться. Но порядок тот же — договориться в принципе можно. «Тарифы» разве что другие. Соткой «зелени» уже не отделаешься. Но все стремятся решить все на дороге, а не в управлении ГИБДД и не в суде. Там будет дороже.

И что сейчас случилось? Никого не подбила, не переехала, ни в кого не врезалась?

— Настя, передайте, пожалуйста, трубку старшему из них, — попросил я мягко. — Я поговорю…

— Чего вам?

Голос в телефоне не располагал к ответной любезности. Но принадлежал явно лицу начальственному, привыкшему отдавать команды. Дело осложняется — с обычным инспектором договориться было бы легче.

Конечно, многое зависит от того, что там натворила Анастасия, насколько серьезно ее нарушение. Если не очень — решить вопрос можно. И недорого. Настоящие «службисты» — по уставам и инструкциям — встречаются редко. Если вообще не вымерли как класс. Так что, если нет привходящих обстоятельств в виде проверки либо отчаянной нужде в «палке», договориться удастся.

И я, откровенно говоря, ничего особо плохого здесь не вижу. Коррупция? Не уверен. «Договороспособный» гаишник — комарик на фоне того, кто в строительство километра дороги в России закладывает столько же, сколько в Германии стоят десять километров их немецких автобанов. И в принципе «сотрудничество» между водителем и гаишником, выражаемое в денежной форме, — не более чем собственная, национальная форма регулирования дорожного движения в нашей стране. Модус вивенди по-российски.

Сам факт, что сейчас большой гаец взял трубку и стал разговаривать, показывает его заинтересованность. По крайней мере, в компенсации. И если Анастасия дров еще не наломала, можно попытаться уладить проблему полюбовно.

Теперь главное — самому умело построить интонацию. Тут как при разговоре с клиентом: думаешь о его интересах, вспоминаешь что-нибудь оптимистичное, стараешься постоянно улыбаться. Улыбка всегда чувствуется на том конце телефонной линии.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось, — озабоченно, но с оптимизмом спросил я. — Как можно разрешить проблему?

Туповато, конечно, прямолинейно — но для работников полосатой палки в самый раз.

— А вы кто, муж? Или адвокат?

— Нет, ни то ни другое. Я скорее специалист по ликвидации срывов.

Адвокатов они не любят.

— Разрешите, я приеду, попробую ее успокоить?

Тут — сразу два неявных сигнала. «Разрешите» — это обращение подчиненного к начальнику в армии и правоохранительных органах. Тем самым этому майору или подполковнику — а я уже был убежден, что это кто-то из офицеров среднего уровня, они иногда любят сами поохотиться, подзаработать — дается понять, что он тут главный. И психологически он незаметно для себя включается в ситуацию, когда ощущает, что я для него не опасен.

А во-вторых, он получил информацию, что я на его стороне — ведь я еду успокаивать женщину, а не «разбираться», «решать проблему», «договариваться, командир» и так далее. И «специалист по ликвидации срывов» звучит интригующе.

Ну и последнее: я поставил его в ситуацию психологической неустойчивости. Как он может не дать разрешения успокоить рыдающую, впавшую в истерику даму, когда неизвестно, что она выкинет в следующий момент? Она вон даже про задержание не сразу вспомнила, все про мужа своего говорила…

Первой реакцией Анастасии на слова мужа было полное, всеоглушающее отчаяние. Словно кто-то очень родной умер. Или она сама умерла?

Ерунда это, что мужчины выбирают себе жен. Это Настя выбрала его. Еще в Плехановском. Она поступила, он уже оканчивал. Трудно пересечься в большом вузе при таких обстоятельствах. Но — случилось.

Красивый? Да, красивый. И чувствовалась в нем какая-то звериная упругость. Он передвигался неподражаемой хищной стелющейся походкой. Походкой наемника, как она тут же про себя решила. Не сильно широк в плечах, но пропорционален, как Аполлон. Не тот пошлый из банальных женских мечтаний, а настоящий такой, из-под резца греческого скульптора.

И еще чувствовалось за ним что-то острое, тревожащее. Будто из-за его плеч прищуривалось на людей.

В кругу Насти было редкостью, чтобы парень уходил в армию. А Виктор отслужил. Он не говорил тогда, где и как. Но виделся за ним некий другой мир, в котором он был своим. И мир этот был непрост и, видимо, далеко не безопасен. Ибо угадывалась в повадках Виктора привычка принимать решения быстрые, как удар. Ответственные. Решения, которые нередко приводят далеко не к одним словесным дискуссиям.

Лишь позже она узнала, что он «прихватил» службу в Чечне. Участвовал в боевых действиях, стрелял в людей, сам был ранен…

Возможно, пройденная школа настоящего вооруженного конфликта потом и помогала ему в бизнесе. Но тогда Настя выбрала своего будущего мужа не за качества успешного предпринимателя. О них тогда не знал, наверное, и он сам. А именно за это — за тревожащую тайну. И за характер, за которым словно стояла лязгающая танковыми траками сила.

И когда это все вдруг — в одну страшную секунду! — стало чужим…

Анастасия сидела около телефона, не в силах пошевелиться. Лишь слезы, неудержимые слезы начали торить путь по щекам. Она ничего не чувствовала, совсем ничего, кроме пустоты… А дальше…

Нет, у Вити не тот характер, чтобы она могла на что-то надеяться. Потому отчаяние не нуждалось в сражении — оно, как мародер, обрушилось на поле, оставленное противником.

Да, сеансы у психотерапевта сыграли некоторую роль. Поэтому Настя держалась. Если б не предательские слезы, ничего особенного в ее действиях нельзя было и заметить.

Но в мозгу как будто зажглась звездочка, яркая, очень болезненная в своей яркости звездочка. И она росла, расширялась, выжигая все вокруг себя острыми, словно шипы, лучами. Шипы вонзались в нервные узлы, рвали мозг, упирались в череп, вызывая все большую и большую боль. Настя еще помнила, как вывела машину, как выехала за ворота. Как вывернула на шоссе. А в мозгу все светлело и светлело. Словно солнце, красное и нежаркое ранним утром, забиралось выше по небосводу. И становилось ярче и ярче… пока не взорвалось, ослепляя сознание.

И после она уже ничего не помнила. Ни как проскочила мимо поста на въезде в Москву. Ни как все больше и больше наращивала скорость, пока ехала по Рублевке. Ни как яростно сигналила неповоротливым водителям, что занимали левый ряд, никуда не торопясь. Ни как вырулила из-под моста на Кутузовский, даже не посмотрев налево, из-за чего мчавшуюся прямо машину буквально отшвырнуло прочь. Ни как от нее шарахались другие водители. Ни как, в отчаянии от их тупости, она выскочила на разделительную. Ни как в последнюю секунду увернулась от стоявшего на ней полицейского «Форда», ни как за ней началась погоня, ни как ее прижимали к обочине у Поклонной…

И только зажатая спереди «Фордом», а слева — черным «мерсом» подрезанного ею подполковника, она пришла в себя. И боль ее вырвалась наружу…

Мимо сознания Насти прошло то, как к ее машине бежали азартные и злые гаишники. И как их азарт и злость сменились на растерянность, когда в злостном нарушителе они обнаружили воющую от отчаяния, почти невменяемую женщину. Мимо прошло и то, как ее выводили из машины, пересаживали на заднее сиденье автомобиля ГАИ, как у нее проверяли документы, что-то спрашивали, чем-то интересовались, искали что-то в сумочке… Она не заметила, как кто-то из сотрудников правоохранительных органов сочувственно обращался к ней, как предлагал своим оставить ее в покое. Как другой кто-то возражал, напирая на то, что дамочка сейчас не в состоянии вообще ничего делать, не говоря уж о том, чтобы вести машину…

В голове крутилась лишь одна фраза мужа: «Нет. Не надо приезжать. Я не один». И было ясно, с кем это он — не один…

Все оказалось лучше, чем я ожидал. Рядом с машиной не лежал труп, укрытый черным пластиком. Не стояли побитые, всхлипывающие огоньками авариек автомобили. Не суетились пожарные вокруг бензинового ручейка. Может быть, поэтому гаишники, облитые фиолетовым светом уличных неоновых ламп и оттого похожие в своих мокрых плащах на вставших на хвосты рыб, были настроены если не миролюбиво, то и не агрессивно. Полчаса в обществе рыдающей, ни на что не реагирующей женщины любого мужчину заставят ощутить всю неизбывную вину своего пола перед противоположным. Таково уж свойство девичьих слез. Даже если дева эта сидит за рулем «пятисотого» «Мерседеса».

Впрочем, сейчас моя пациентка сидела в полицейской машине. За пупырышками дождевых капель на стекле профиль ее казался размазанным, словно тушь на зареванном лице.