Внутри у Сушкина щекотнулась смешинка:
— Но она же правда не доглядела. Несмотря на все камеры…
— Что за чушь! Какие камеры?
— Да ладно притворяться-то, — вздохнул Сушкин. — Даже первоклассники знают, что микрокамеры понатыканы во все щели. И что на воспитательских мобильниках виден каждый угол… Даже когда на унитазе сидишь, чувствуешь, как оттуда следят в четыре глаза…
Марина Егоровна постаралась возмутиться изо всех сил:
— Какой! Несусветный! Бред!.. Я сегодня же расскажу про него Венере Мироновне.
— Ладно, — вздохнул Сушкин. — А мне-то что делать? Молоко я все равно теперь обратно из себя не выдою…
Видно, здесь Марине Егоровне почудилась откровенная насмешка.
— Убирайся вон! — Она ухватила Сушкина за лямку, развернула на пороге и дала шлепка. А он развернулся к ней вновь, и… бедная воспитательница увидела перед собой совсем другого Сушкина. С этакой пружинистой обидой в глазах.
— Та-ак… — выговорил Сушкин.
— Что? — слегка растерялась воспитательница.
— Значит, руки распускаем, да? Вы не знаете разве, что детей нельзя трогать даже пальчиком? Весной приходила представительница Комитета «Законы детства». Рассказывала о правах школьников. Если какой-нибудь взрослый заденет ребёнка — это нарушение Всемирной Конвенции. Ребёнок должен подать в Комитет заявление. И этого взрослого… знаете что?
Марина Егоровна, кажется, знала. Но спросила с ехидным любопытством:
— Любопытно, что же?
Сушкин затолкал кулаки в карманы, покачался на расчёсанных ногах и прищурился.
— Если этот взрослый — воспитатель, у него отбирают воспитательский диплом. Можете работать дворником. И то не в детском учреждении…
— Ах, как страшно… — неуверенно сказала Марина Егоровна. И обрадованно спохватилась: — У тебя все равно нет свидетелей!
— Ха! — Сушкин, конечно, не собирался подавать заявление, но за шлепок надо было отыграться. — В каждой дырке камера. И все мотают записи…
Марина Егоровна, кажется, струхнула не на шутку.
— Подумаешь, чуточку хлопнули его… Если бы каждого взрослого наказывали за это, скоро все мамы работали бы дворниками. Потому что любая мама хоть раз в жизни даёт шлепка сыну или дочери…
Сушкин снова качнулся на тощих ногах и глянул на Марину Егоровну, как на неразумную дошкольницу.
— Сравнили! Это же м а м а! Она может, потому что она с любовью. Сперва шлёпнет, потом пожалеет…
— Ну… давай, я тебя тоже пожалею… — неуверенно предложила Марина Егоровна.
Сушкин сказал с грустной гордостью:
— Нет. Вы ведь это не от жалости, а с перепугу… Или… ой… — Сушкина осенила догадка.
— Что… «ой»? — пролепетала Марина Егоровна.
— Может быть, вы э т о меня не случайно?
— Совершенно случайно! — заверила его Марина Егоровна. — Я вовсе не хотела. Я нечаянно…
— Жалко… — опечалился Сушкин. — А то я подумал: вдруг вы решили стать моей приёмной мамой!
Марина Егоровна заморгала.
Сушкин склонил голову к плечу. Глянул, как прицелился.
— А что? По-моему, из вас получилась бы нормальная мама…
В самом деле! Молодая, симпатичная. Не злая. Иногда сердится, но не сильно и не надолго…
— Мы бы поладили, — сказал Сушкин. — А? И тогда… шлёпайте, хоть каждый день. Только не сильно…
Несчастная Марина Егоровна заегозила на стуле, будто хотела вскочить и убежать из-за стола.
— Согласны? — обрадовался Сушкин.
— Но… я не знаю… Это же серьёзный вопрос… Надо подумать… Хотя бы до завтра…
— До завтра можно, — согласился Сушкин. И тоже стал думать: вдруг и правда получится?
Думал весь день, а потом и ночью просыпался два раза. Утром, во время зарядки и завтрака, он все посматривал: не появилась ли Марина Егоровна.
Она не появлялась. А к обеду стало известно, что Марина Егоровна срочно уволилась и тут же уехала из Воробьёвска. Третья группа опять осталась без воспитателя. А Сушкин — без радужных планов на будущее. Словно вылили ему на голову из бутылки холодное молоко.
Золотистое колечко
Как все детдомовские ребята, Сушкин, конечно, мечтал о маме. Своей мамы он не помнил, с младенческого возраста жил в Доме малютки, а потом в детских домах. Ну, жил и не считал себя несчастным, потому что не один такой. Однако, разумеется, завидовал тем, у кого н а с т о я щ и й дом и н а с т о я щ а я мама. И порой думал: «А вдруг…» Такое «вдруг», хотя и редко, но случалось. Появлялись улыбчивые тёти и дяди, выбирали среди здешних девчонок или пацанов себе ребёнка, увозили в свой дом… Так увезли Славика Семёнова, с которым Сушкин дружил во втором классе. Не хотелось им расставаться, Сушкин потом несколько вечеров подряд мочил слезинками подушку. А после решил, что больше не станет заводить слишком крепких друзей. Чтобы потом не горевать…
А на то, чтобы его кто-то взял к себе, как Славика, Сушкин и не надеялся. Кому он нужен такой? Славик был белокурый, кудрявый, улыбчивый, а он, Сушкин… Иногда говорили, что похож на тощего зайца. Два больших передних зуба со щёлкой выдавались из-под губы, бледно-голубые глаза порой косили (если он сердился или волновался). Уши, правда, не длинные, как у зайца, но большие и оттопыренные. Сушкин прикрывал их прямыми белобрысыми прядями. Из-под левой пряди торчал кончик уха с золотистым колечком.
У колечка — особая история. Она случилась из-за имени Сушкина. Вернее, из-за фамилии.
Сушкин — это фамилия. Он требовал, чтобы его звали только так. Потому что имя Сушкину ужасно не нравилось. Оно казалось громоздким и чересчур старинным: Фома.
Везёт же другим ребятам: Серёжам, Вовкам, Славикам, Валеркам! А тут… «Мальчик, как тебя зовут?» — «Ф… Фома…» — «О-о, какое редкое имя!..» Взрослым нравилось добавлять к этому имени слово «неверующий». Мол, в давнее время жил человек Фома, который ничему и никому не верил, со всеми спорил. Об этом сохранились легенды. И если Сушкин с кем-нибудь заводил спор, сразу: «Ну, оно понятно, почему он такой».
Ещё в первом классе Сушкин пытался доказать старшей воспитательнице Венере Мироновне, что в списке с его именем случилась ошибка. Конечно же, там было написано не «Фома», а «Рома», просто принтер случайно отпечатал у буквы лишнее колечко.
Венера Мироновна — сухая дама с поджатыми губами — разъяснила, что Сушкин не прав. Имена в документах пишутся полностью, и в списке значилось бы не «Рома», а «Роман»…
— Поверь мне, Фома, я права…
Если Венера Мироновна считала себя правой, переубедить её можно было только документом, подписанным у большого начальства. А где Сушкин мог взять такой документ? И он долго дулся на старшую воспитательницу, хотя она несколько раз пыталась погладить его по голове. Он сердито уклонялся…
А в конце первого класса случился скандал. На выпускном утреннике читали стихи, и всем известная Зиночка Перевёртова (она часто выступала на концертах) продекламировала:
В одном переулке стояли дома,В одном из домов жил упрямый Фома…
Это были стихи про мальчишку, который не верил ничему на свете. Он оказался в Африке, и там его сожрал крокодил. Ребята говорили, что в реке Конго «аллигаторов тьма», а Фома: «Не пра… Я не ве…» Ну и вот: «Трусы и рубашка лежат на песке, никто не плывёт по опасной реке…» Хорошо, что это случилось во сне. Казалось бы, радоваться надо. Но
Фома удивлён, Фома возмущён:«Неправда, товарищи, это не сон!»
Зиночка ещё не кончила читать, а многие уже оглядывались на Сушкина и хихикали. Может, они это без большой насмешки, добродушно, однако у Фомы лопнуло терпение.
Вечером он принёс Венере Мироновне бумагу с крупными карандашными буквами:
Заивление
Требую чтобы мне никто не говорил Фома а говорили только Сушкин иначе уволюсь из детскава дома
Сушкин из 3 групы
Писал он тогда не очень грамотно, однако свою мысль изложил чётко
Венера Мироновна отнеслась к документу с серьёзностью Но сначала, пыталась переубедить Сушкина. Говорила, что «Фома» очень достойное имя, приводила всякие примеры. Рассказала даже, что в давние времена был знаменитый богослов и учёный Фома Аквинский, которого до сих пор помнят и чтут во всем мире. Но Сушкин не хотел быть знаменитостью. Он хотел быть обыкновенным мальчишкой, которого не дразнят.
Венера Мироновна почесала сложенным «заивленнием» кончик носа. Мальчишка стоял перед ней, неумолимо растопырив локти, и сердито косил бледно-голубые глаза. Что было делать? Ведь и правда «уволится». Ищи-свищи по всему Воробьёвску, никакие телекамеры и мобильник с индексом не помогут.
