Джереми Уэбстер был озадачен тем, что дочь, всегда такая покорная ему, теперь оспаривает его решение выдать ее замуж за своего верного друга, которого он знал много лет. Идти наперекор было совсем не похоже на Анжи. И он огорчился, увидев, что большие зеленые глаза дочери смотрят на него с укоризной, словно обвиняя в том, что он не считается с ее чувствами. А ведь все, чего он хочет, — это устроить ее будущее. Он был вконец потрясен, когда она сказала твердо:
— Папа, я всегда старалась быть почтительной дочерью, но на этот раз ты требуешь слишком многого. Я не выйду замуж за старика, который мне абсолютно незнаком. Ты ведь не захочешь выдать меня замуж против моей воли!
Его узкое лицо покраснело от гнева, и Джереми закричал:
— Ты поступишь так, как я велю! Мое терпение истощается, юная леди. Я умираю и заслуживаю покоя. Я несу ответственность на этой земле за тебя, и мой долг состоит в том, чтобы надежно устроить твою судьбу. Я не могу уйти в могилу, зная, что ты как… как твоя… Я не позволю тебе превратиться в падшую женщину после всех лет терпеливой заботы, которые я потратил на тебя. Ты слышишь меня, Анжи? Я не позволю тебе жить так, как жила твоя мать! — Его водянистые голубые глаза были полны ярости.
— Почему ты всегда уверен, что все, что бы я ни сделала, обязательно будет плохо? — Анжи подошла ближе. — Я не собираюсь поступать так же, как мать. Кроме того, я ведь часть тебя, папа. Я не греховодница, и у меня нет ни малейшего желания стать плохой женщиной. Я уверена, что есть какой-то другой выход, кроме как выдать меня замуж за старика, которого я никогда и в глаза не видела. Я могла бы наняться в прислуги в какой-нибудь порядочный дом в Садовом районе. Или могла бы… Я привлекательна и могла бы служить гувернанткой…
— Ничего подобного ты не сделаешь! Ты выйдешь замуж за Баррета МакКлэйна, и чем скорее, тем лучше! Мы отправимся к нему через неделю, так что начинай собирать вещи. Ты станешь миссис МакКлэйн до того, как я предстану перед Господом. А теперь оставь меня; я устал и хочу отдохнуть.
Он подошел к креслу и устало опустился в него. Бледный и, казалось, безучастный ко всему, Уэбстер откинул назад голову. И Анжи, как уже бывало не раз раньше, отругала себя за то, что расстроила отца. Сейчас она уже жалела, что не сдержалась. Стараясь помириться, тихонько приблизилась к его креслу. Встав на колени, она сказала искренне:
— Папа, мне очень жаль, что я огорчила тебя. Я вовсе этого не хотела. Я — неблагодарная эгоистка и умоляю тебя простить меня.
Пытаясь унять волнение, она робко положила руку на ручку кресла и произнесла с надеждой в голосе:
— Ты знаешь, что для меня лучше, папа. Я постараюсь стать хорошей и послушной женой твоему другу, мистеру МакКлэйну.
Безжизненные глаза чуть приоткрылись, и он взглянул на нее, вздохнув:
— Я стараюсь, Анжи, я действительно стараюсь. Я думаю только о тебе, девочка.
— Я знаю, папа. — Она улыбнулась ему. — Спасибо, что ты устраиваешь этот брак. Я действительно надеюсь, что окажусь достойной той доброты, которую проявил мистер МакКлэйн по отношению ко мне.
— Уже поздно, и я очень устал.
Анжи поднялась с колен:
— Да, папа, ты нуждаешься в отдыхе. Я помогу тебе пройти в твою комнату.
Вместе они медленно двинулись по узкому центральному холлу в маленькую спальню отца, которая находилась в задней части дома. Напрягая все силы, чтобы поддержать его, Анжи с трудом нажала на латунную дверную ручку и толкнула дверь вперед. Все время она крепко придерживала отца под локоть, и, наконец, усадила его на кровать, стоявшую у окна. Джереми Уэбстер зевал, в то время как Анжи снимала с него туфли и носки. Уже собираясь уходить, она остановилась у двери и спросила:
— С тобой все в порядке, папа? Принести тебе стакан теплого молока, или, может быть, ты хочешь, чтобы я тебе почитала, или…
Махнув рукой, он сказал:
— Я хочу спать.
Ни «спокойной ночи». Ни «спасибо, не нужно». Ни «я люблю тебя, Анжи». Впрочем, такого и прежде никогда не случалось.
— Спокойной ночи, папа.
Анжи тихо притворила за собой дверь. Она прошла обратно через холл и повернула на кухню. Проворно вымыв оставшуюся после ужина грязную посуду, девушка убрала ее в буфет, потом подмела пол, поставила стулья с высокими спинками на их обычные места по краям маленького обеденного стола и спрятала метлу. Осмотревшись вокруг, она удостоверилась, что все в полном порядке. Удовлетворенная, Анжи направилась в свою маленькую спаленку, которая находилась рядом с отцовской.
Через открытое окно было видно, как угасал апрельский день. Красный диск солнца уже скрылся за горизонтом, но его сияющее отражение окрасило перистые облака в любимый розово-пурпурный цвет. Анжи крепко обхватила руками грудь и глубоко вздохнула, восхищенно вглядываясь в манящий калейдоскоп красок. В груди она ощутила сладкую ноющую боль, вызванную очарованием природы.
Анжи стояла неподвижно, не желая упустить из вида ни одного мгновения этой красоты. Когда ночные звуки наполнили воздух и краски на западе померкли, она медленно отвернулась от окна и стала раздеваться, хотя спать ей совсем не хотелось. Ей хотелось выскользнуть на террасу и насладиться прохладным весенним воздухом. Но отец часто предостерегал ее от такого глупого, по его мнению, времяпрепровождения, напоминая ей, что молодой леди не полагается сидеть одной, на глазах у прохожих, как будто она выставляет себя напоказ. Сама Анжи не видела в этом ничего предосудительного, но, тем не менее, избегала часто появляться на террасе и предаваться там девичьим грезам, за исключением тех случаев, когда отец чувствовал себя настолько хорошо, чтобы посидеть на свежем воздухе вместе с ней.
Также отец не раз напоминал ей, что расходовать масло для лампы во всех случаях, кроме чтения Библии, было неразумно и недопустимо. Не имея возможности посидеть на веранде и не испытывая ни малейшего желания читать Библию, Анжи не оставалось ничего другого, как лечь спать. Повесив свое скромное платьице на крючок у двери, она задернула занавески на окне и продолжала раздеваться. Поношенная нижняя юбка и муслиновые панталоны были ее единственным нижним бельем. Стройная от природы, Анжи не нуждалась в корсете, но она очень бы хотела иметь красивую кружевную юбку или сорочку. Но как она могла сказать отцу, что она уже не девочка и ей необходимо женское белье?
Она не смела. А добрые женщины из общины, которые снабжали ее всей одеждой, которая у нее была, естественно, не предлагали ей такие интимные принадлежности женского туалета. То же самое можно было сказать и о ночных рубашках. У Анжи их просто не было. Она заползала в свою узкую кроватку обнаженная, как новорожденный младенец. Она знала, что спать неодетой — большой грех, но у нее не было выбора, так как ей просто было нечего надеть.
