– А коли отказом отвечу, – перебила невеста, – то будешь самым несчастным!
– Тогда я всего-нАвсего не буду сАмым счастливым. Буду прОсто счастливым, ибо царь Пётр Алексеевич высочайше повелел всем жителям новой столицы расейской (а у меня там особняк имеется, дабы было где приткнуться во время визитов частых) считать себя счастливыми. В частности, во песне «Драгая моя столица» поётся бодрым гласом: «Я счастлив, что я, петербуржец, во граде сем славном живу!»
Кстати, одноимённая песнь «столичная» (не путать с водкой столь же одноимённой) была опосля вновь создана, но иным содержанием стихотворно-музыкальным наполнена. К тому времени большевики перенесли столицу Расеи из Петрограда (в коий чуть ранее по совету Пушкина усопшего Санкт-Петербург переименовали) в Москву ибо посчитали, что не может культурный град быть стольным градом страны жлобской! На основе новой песни, Москву восхваляющей, автор данной эпопеи, в Израиле проживающей, создал куплет, прославляющий иную столицу – его исторической Родины:
«И врагу никогда не добиться,Чтоб сбежали отсюда олим,Дорогая моя столица,Золотой Иерусалим!»
«Златой Иерусалим» назван «Золотой…», ибо песнь сия для современников автора предназначена, а в большей степени для супостатов опосля перевода на язык супостатский!
67. Наташа объяснилась с Шафировым и с Лябе
…Но вернёмся во 13 августа 1715 года во град Курск.
– А твоё счастье сильно омрачится, – Наташа вопросила, – коли подарки твои дорогущие возвращать откажусь?
– Нискокмо не омрачится, сокроище моё (а во случае отказа – уже не моё!) расточительное, ибо списал я расходы сии по статье тавтограммной «буки-буки-буки», то бишь «баба без башни»!
– Неверна телеграмма твоя, ибо невинная я!
– Верна, токмо с уточнением небольшим тавтограммным: «Будущая баба без башни!»
– Ладно уж, – сжалилась невеста. – Сделаю тебя самым что ни на суть счастливым! Выйду замуж, но токмо коли ответствуешь на вопросик казусный: уж не ты ли родитель настоящий Дели Бартель?
– Вопрос и впрямь «каверзный», аки ты молвить пыталась. Токмо я не считаю себя воправе обсуждать личную жизнь ни Дели, ни матери ея.
– Малашка то же самое глаголила! – воскликнула Наташа. – А значит, так и суть! Посему согласна я без условий дурацких!
На другой день явился к дому самохваловскому Лябе любящий и попросил вновь Малашку позвать. Перехватила Наташа посланца и опосля расспросов любопытных вместе с Малашкой вышла.
Не возрадовался француз явлению барыни, но не показал сие и ко служанке обратился:
– Обожаемая Малашка! Ведома тебе цель визита моего. Посему я приговор свой жду и жду решенья!
– Милый Жан Батист! Благодарна я тебе, ибо предложение твоё повысило самооценку мою! Однако случилось то, что и предвидела я. Появился у тебя конкурент достойный – коллега твой по ремеслу репетиторскому Роджер Смит.
– Не шибко тяжко угадать выбор твой, – проявил смекалку француз, – ибо даже я на месте твоём выбрал бы (али выбрала бы) его! Посему, коли не обломилось со служанкой, придётся принять предложение барыни.
Оживилась Наташа любопытная:
– И кто же сия барыня захудалая страшенная, коей ты хотел предпочесть нищую страхолюдину Малашку?
– Аглая Бартель, мать ученицы моей Дели.
Захохотала Наташа, засим, со трудом успокоившись, молвила:
– Хорош врать-то! Никогда не поверю, дабы первая красавица губернии позарилась на твою морду жирную! (Не след мыслить, что признала Наташа Аглаю большей красавицей нежели она сама. Ведь оне жили в разных губерниях – Аглая в Орловской, а Наташа в Курской. По крайней мере, мы так считать условились, ибо в те времена и Мценск, и Курск относились ко Смоленской губернии.) – К тому же в законном браке Аглашка.
– Сие дело поправимое, – заверил француз. – Надоели Аглае выкрутасы Алексея. Второй раз супруг кобелиный обрюхатил Акулину, сестрёнку ея! Но и одинокой оставаться Аглая боится, дабы соседи не злорадствовали. Аки токмо сделаю ей предложение брачное, обещала мне на развод подать и меня осчастливить.
68. Честное признание прозорливой Малашки
Вскоре иудей ортодоксальный Мойша Шафиров ради бракосочетания церковного предстоящего во православие перешёл. Строго глаголя, не шибко убивался он по поводу сему, ибо в душЕ всегда атеистом был, о чём окромя него лишь столь же атеистическая Малашка ведала, но факт сей компрометирующий огласке аки всегда не предавала.
В то же время по той же причине замыслил столь же аки пара сия атеистический Роджер Смит перейти из официальной веры англиканской в аки бы истинную ту же веру православную. И молвила ему Малашка влюблённая:
– Роджер, любимый! Не болтлива я и всю жизнь оставшуюсю могу скрывать информацию, меня компрометирующую. Но будет разъедать она меня изнутри, пока одна лишь оболочка ни останется. Посему лучше признаться мне честно и отказаться добровольно от счастья быть супругой твоей.
– Догадываюсь я, что сие за тайна, али аки глаголил некий таксидермист, «скелет во шкафу». (Автор уточняет, что в указанные времена такси ещё не было, хоть и было то, куда сей транспорт вляпался! И «таксидермист» суть специалист по изготовлению чучел.) Не надеялась ты, Малашка невезучая, на брак со мной, а посему уступила домогательствам Лябе и стала ЛЯБовницей, … то бишь любовницей его. И носишь ныне под сердцем чадо полуфранцузское. Не скрою, весть сия для меня далеко не благая. Но честь моя… полубаронетская… велит мне простить невольный грех твой.
Лишь токмо вслУх решиля стать твоим супругом,для нас покоя нет,и нет пути назад!
ПризнАю я чадо сие своим, но смею надеяться, что одаришь ты меня прочими отпрысками.
– За речь сию благородную полюбила я тебя ещё пуще! – Малашка воскликнула. – Что касаемо «прочих отпрысков», обещаю плодить их не щадя живота своего (уточняет автор, что речь не о «чреве», а о «жизни») и матки своей в количестве, коее закажешь! Что же касаемо гипотетического уже зачатого чада, то не имеет оное место во чреве моём, ибо не пытался проникнуть мосье Лябе орудием своим во владения мои, а коли бы и пытался – не преуспел бы! … Что же касаемо скелета таксидермического во шкафу гипотетическом, то не потребно ему стокмо места, ибо виртуален он. Мыслишь ты, полубаронет мифический Роджер Смит, когда-либо ошеломить меня приятно, что являешься маркизом высокородным Уолтером Гриффитом.
– Всего лишь графом, – скромно признался Уолтер «подпольный», удивлённый осведомлённостью избранницы своей.
– Да для меня, крепостной девки бесправной, вполне хватило бы не токмо графа законного, но даже баронета внебрачного!
– «Расколола ты меня, Малашка, аки патриарх Никон расколол церковь православную! Аки удалось тебе сие?
– Элементарно, Роджер! Середь книг шахматных, по коим я премудрость игры сей постигала был великолепный учебник Мэтью Хогарта с дарственной надписью: «Уолтеру Гриффиту от автора».
– Но далее следовала другая надпись, опровергающая дарственную сию.
– И я так сперва мыслила. Но опосля заметила, что почерк на языке аглицком, коим пишу я правой дланью совпадает с почерком твоим, Роджер, когда ты такою же дланью пишешь.
Отыскала Малашка учебник хогартовский и продолжила:
– Засим интереса ради написАла я своей дланью, но на сей раз левой надпись вторую якобы опровергающую первую.
– Тут взяла дева смышлёная бумагу и написАла на языке аглицком: «Роджеру Смиту от Уолтера Гриффита».
Подъял сей Роджер (он же указанный Уолтер) длани свои вверх во знак капитуляции, ибо почерк на бумаге совпал с почерком на книге. Но вдруг озарило британца, и воскликнул он:
– Не глаголится в надписях сих про титул мой графский. А уж про якобы маркизский, аки ты недавно глаголила – тем паче! Неувязочка выходит!
– Сей же час увяжем ея, – пообещала Малашка и тут же… увязала. – Барин наш в одной из поездок торговых побывал в той сАмой Епифани, возле которой едва живота ни лишился, не глаголя уж о ценностях материальных. И токмо помощь героическая…
– Аки глаголят соплеменники и современники Мойши, – перебил Роджер,…
– … бекИцер! – докончили оба хором (что в переводе с языка современного иудейского означает «короче!»).
– Короче! – молвила Малашка на сей раз по-расейски. – Узрел купец Самохвалов на брегу реки Дон крест каменный с эпитафией издевательской, кояя гласила…
Прочитала Малашка наизусть эпитафию, в коей усопший маркизом именовался.
– Догадываюсь я, кто автор текста сего! – воскликнул британец. – Не токмо деяния его черны, но и юмор! Впрочем, аки поётся во гимне британского клуба любителей сего юмора:
«Чёрный юмор, чёрный юмор, чёрный юмор
