- Время и для нас тяжелое, - продолжал Оуэн. - А вам, мистер Джонс, живется не так уж худо, насколько я знаю. Взгляните на холмы: они будто под снегом, столько на них пасется ваших белых овец...
- Я все понял, мой мальчик. - Фермер ухмылялся, прихлебывая из кружки. - Если тебе у меня не нравится, я тебя не удерживаю. Многие мальчишки в Лланбедре рады заполучить твою работу.
- И вы, конечно, будете кормить их теми же сказками, что меня: "Работай, надрывайся, а в шестнадцать лет дам тебе надбавку к жалованью". Теперь мне все ясно, мистер Джонс. Я не первый, с кем вы сыграли эту шутку, и, уж конечно, не последний.
- Убирайся отсюда!- зарычал хозяин, приподнимаясь в кресле. - И знай - надбавки тебе не видать, потому что не будет самого жалованья. Убирайся, пока я не спустил на тебя собак!
- Ну что ж, - Оуэн не спеша направился к двери, - я расскажу всей деревне, какой вы хозяин. Возможно, вам будет не так легко найти еще одного дурака.
- А тебе будет не так просто найти другую работу! Я дам знать всем фермерам, и никто не возьмет тебя. Можешь подыхать с голода, мне наплевать...
Хлопнула дверь. Оуэн снова шагал по грязному проселку. Он громко насвистывал, выражая этим свое презрение к невзгодам и заглушая растущее беспокойство. Невеселое это дело - оказаться без работы. Особенно если Джонс выполнит свою угрозу и сговорится со всеми окрестными фермерами. Нечего сказать, славно он отпраздновал день рождения!
Вступая в деревню, Оуэн уже не свистел. Он был хмур и мрачен...
Туристы, которые спустя десятилетие стали частыми гостями в Лланбедре, окрестили это местечко "маленьким раем", "эдемским садом"[*] и другими романтическими именами Оно было и вправду прекрасно - даже для привычных глаз Оуэна. Семейка каменных домиков лепилась к лесистому горному склону, под которым пенистый Грвин Фечан с ревом перекатывался через огромные валуны. Но сегодня мальчик мог думать только о горе и нищете, что скрывались под нарядными крышами. И особенно о нужде в его собственном доме.
Дом! Три крохотные комнатенки на девятерых. Дождь, проникающий сквозь кровлю, сырость, вползающая сквозь щели в полу, и скудная, разваливающаяся мебель. Чего только мать не делала, чтобы содержать дом в порядке! И все напрасно. Двое сыновей умерли в прошлом году.
Оуэна встретили с удивлением и тревогой: он никогда не возвращался до темноты. У матери от ужаса перехватило дыхание, когда она услышала новость.
- Скорей! Скорей беги назад, извинись! Может, он возьмет тебя обратно. Четыре шиллинга лучше, чем ничего...
Оуэн не побежал, не извинился. Со следующего дня он стал обходить все фермы в округе. Стучался во все двери, отгонял палкой рычащих собак и просил работы. Любой работы!
К концу недели ноги еле носили его. Он совсем приуныл и готов был на какую угодно работу, сколько бы за нее ни платили. Но все бесполезно.
Безработица свирепствовала повсюду, сотни людей снимались с насиженных мест и отправлялись на юг - туда, где шахты, фабрики, заводы.
А если какой-нибудь фермер и соглашался нанять Оуэна, мистер Джонс был тут как тут. Он немедленно вставлял словечко, намекая, что парень-де ленив и нечист на руку, потому и пришлось его уволить.
Бороться, доказывать - бесполезно.
Оуэн совсем отчаялся. Он чувствовал, что не может больше и недели оставаться дома: семья по-прежнему тратила на него деньги, а он сам не зарабатывал ничего. И наконец Оуэн решился.
- Я спущусь в Эббу-Вейл или Тредигар, - объявил он однажды. - Может быть, найду какую-нибудь работу на шахтах.
- На шахтах! - повторила мать с ужасом. - Но я не хочу, не хочу, чтобы ты спускался под землю! Тебя там завалит, убьет...
- Пусть идет, - невесело проговорил отец. - Все лучше, чем здесь подыхать от голода. Может быть, устроится на фабрике или в литейной. Это не так уж плохо.
- Что-то делать надо, - продолжал Оуэн, связывая в узелок свои скудные пожитки. - Я, конечно, дам знать, как у меня дела. А вдруг все так уладится, что я даже смогу посылать вам немного денег!
Старики с сомнением закачали головами. Да, на рудниках платят больше, чем здесь, и все же они всегда мечтали удержать своих детей при себе, подальше от шахт. Одно дело перегонять овец по холмам с восхода до заката, совсем другое - проработать двенадцать часов под землей, где взрыв рудничного газа каждую минуту может похоронить тебя заживо.
Оуэн закинул свой узелок на плечо и вышел.
Он направился к западу, по дороге на Крикхауэлл. Перейдя по мосту через Аск, он свернул к Майнид Ллангатвиг - так было короче, чем вокруг Джилверна, а пустынная болотистая низина не пугала его. Он знал эти места, и они его знали.
Протоптанная дорожка пролегала через вереск и папоротники. Здесь она ненадолго отклонялась от нужного направления. Оуэн оставил ее и пошел через поле. Его пастушеское чутье подсказывало ему прямой путь, хотя то и дело приходилось огибать трясины, ручейки и протоки, которыми было изрезано плоскогорье.
Оуэн проголодался. Вынув несколько хлебных корок и кусок овечьего сыра, он расположился возле небольшого родника. Чистой холодной водой он запьет свою скромную трапезу.
Мартовский ветер кружил над плоскогорьем, свистел, что-то напевал в покрасневшие уши мальчика. И мальчик поеживался под этим ветром, потому что старенькая, выношенная одежонка слабо согревала его.
Ветер выл так громко, что Оуэн не услышал за своей спиной тихих шагов по упругому мху. И, когда жадная рука протянулась из-за его плеча, он был застигнут врасплох.
Он вскрикнул. Рука исчезла, а вместе с ней самая большая горбушка и сыр.
Оуэн вскочил, сжав кулаки. Парнишка примерно его возраста, но еще более оборванный, грязный и тощий, приплясывал в отдалении, запихивая в рот украденную еду.
- Вор! - крикнул Оуэн по-валлийски. Его лицо потемнело от злости.
Но противник оказался англичанином. Он явно не понимал по-валлийски. Тогда Оуэн повторил свое оскорбление по-английски, прибавив все обидные слова, какие только знал. Незнакомый мальчишка тоже рассердился. Сжевав последнюю крошку хлеба, он шагнул навстречу Оуэну:
- Сам ты вор! Грязный валлиец!
Кулак Оуэна ударил его в скулу. Воришка опрокинулся на спину. Еще через секунду ребята молотили, щипали и царапали один другого, сцепившись на вершине холма.
Глава вторая
Тени над долиной
Оуэн сразу почувствовал, что сильнее обидчика. Недаром он провел свою жизнь в горах, пас овец под открытым небом - сельский труд сделал его жилистым и гибким. А противник, судя по его бледному лицу, был горожанин. К тому же он совсем ослаб от голода.
Однако этот заморыш владел разными ловкими приемами, которые были незнакомы подпаску, привыкшему к бесхитростным деревенским потасовкам. Оуэн всё чаще получал неожиданные удары, а его собственные попадали в цель все реже.
