— Да, бабушка гостила у моей тети. По пути в свое имение она заехала в Бернтвуд-Холл побыть со мной и отцом. А тут это несчастье. Хорошо еще, что она успела повидать отца.
— Странно, что вы не поехали с ней в Лондон.
— Поехала бы, но отец болел…
— Понимаю, — тихо произнес Маркус. — Ваш отец часто говорил о вас, и мне кажется, будто я знаю вас очень давно.
— Неужели?! — резко вскинулась Ева, но сразу овладела собой. — Вы меня удивляете, мистер Фицалан. Он так часто уезжал из дому по делам, даже уже будучи больным, что непонятно, когда он успевал рассказать обо мне совершенно чужому человеку.
— Ну, совершенно чужим я ему не был. Да и мы с вами, — Маркус многозначительно поднял брови и пристально посмотрел ей в глаза, — тоже не совсем чужие друг другу.
— Мне вы чужой, несмотря на то, , что произошло между нами при предыдущем знакомстве. — Ева старалась говорить как можно спокойнее и не выдавать своей неприязни к Маркусу. — Но отец, когда бывал дома, всегда много говорил о вас. По сути дела, не проходило дня, чтобы он не хвалил вас.
Говорила она холодно, с сарказмом.
— Лично я вспоминаю о нашем знакомстве без тени теплоты, — продолжила она. Пусть знает, что от той впечатлительной, наивной девочки не осталось и следа.
Маркус нахмурился.
— То, что произошло между нами, случилось так давно. Теперь, я полагаю, мы можем стать друзьями.
— Вряд ли мы станем друзьями, мистер Фицалан. Думаю, впредь наши пути не пересекутся.
— Кто знает, мисс Сомервилль, — сказал он тихо. — От Этвуда до Неверли рукой подать. Мы с вами, полагаю, неизбежно будем встречаться на каких-нибудь светских мероприятиях.
— У нас разный круг знакомых, мистер Фицалан, и если у меня будет возможность выбора, я, уж простите, постараюсь избежать встречи с вами.
— А ведь в прошлую нашу встречу вы отнеслись ко мне куда более благосклонно, — сказал он, глядя на нее с иронией. — Вы, если мне не изменяет память, были очень, очень милы со мной.
— У вас хорошая память. — В ее глазах мелькнула искра гнева. — А я не раз корила себя за то, что произошло.
Не обращая внимания на ее откровенно недружелюбные реплики, Маркус улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.
— Как же, припоминаю, вы ушли крайне недовольная.
— Я и сейчас недовольна, я никогда не получу удовольствия от общения с вами. А сейчас прошу простить меня. Мне необходимо поговорить, пока все не уехали.
И, не интересуясь тем, какое впечатление произвели на Маркуса ее слова, Ева повернулась к нему спиной и направилась к подруге, Эмме Паркинсон.
В отличие от Сомервиллей, в роду которых титулы и состояние веками передавались из поколения в поколение, Фицаланы добились многого недавно, благодаря деду Маркуса, который сумел разбогатеть на добыче угля и купить примыкающий к имению Сомервиллей участок, где основал собственную шахту «Этвуд». Он построил Бруклендс — роскошный дом, вызывающий зависть и восхищение соседей, но впоследствии допустил ряд ошибок и был вынужден продать свою шахту Джону Сомервиллю.
Сидя в гостиной напротив Евы, Маркус с удовольствием рассматривал ее. Красивая, стройная, живая, с прелестной юной грудью, обтянутой черным платьем. Совсем еще девочка. Но взгляд у этой девочки гордый и вызывающий, не так уж она, видно, наивна, да и характер твердый и решительный, под стать его собственному.
Соумс начал оглашать завещание. В первых его строках перечислялись щедрые подарки, которыми покойный благодарил челядь за верную службу. Слуги, выслушав, покидали комнату.
Джеральд Сомервилль с растущим нетерпением слушал Соумса. Вот сейчас откроется шкатулка с драгоценностями и на него свалятся сокровища. По закону он наследует титул и фамильную собственность кузена, значит, станет богатым. Этого момента он ждал всю свою жизнь, проклиная скудость и унылость своего существования, а узнав о смертельной болезни Джона, радостно потирал руки. Наконец-то! Наконец он сможет развернуться в карточных притонах Лондона, к которым пристрастился после смерти родителей, надеясь с помощью карт улучшить свое положение.
— То, что я сейчас зачитаю, девочка, может стать для тебя шоком. Но не забудь, ведь отец писал завещание в самое трудное время своей жизни, — сказал Соумс, жалостливо глядя на Еву, которую знал с рождения.
Ева сидела на самом краешке стула. До этой минуты она воспринимала все происходящее как чистую формальность, но слова Соумса заставили ее насторожиться. По его тону она поняла, что не все будет так, как она предполагала.
— Шок? Почему? Что вы имеете в виду, мистер Соумс? Я не сомневаюсь, что отец позаботился обо мне.
— Позаботился, разумеется, но, возможно, не так, как ты ожидала.
Он перевел глаза на Джеральда, который ни на секунду не отводил от адвоката настороженного взгляда.
— Вся фамильная собственность: земля, дом и прочее, как здесь, так и в Лондоне, — переходит к вам, сэр.
Похолодевшая Ева старалась не смотреть на Джеральда, который не скрывал своего торжества. На ее долю осталось немного, но все-таки, думала она, не мог же отец не обеспечить ее.
— А тебе, Ева, — Соумс взглянул на нее, — назначено ежегодное содержание в размере двух тысяч фунтов.
Он замолчал. Она ждала продолжения, уверенная, что отец подумал о ней, но продолжения не последовало. Удивленная, смущенная, Ева смотрела на Соумса, ничего не понимая.
— Но это… это невозможно. Произошла какая-то ошибка. Мой отец был очень богатым человеком. Он не мог не оставить мне еще чего-то из своего состояния.
— Никакой ошибки нет, — тихо промолвил адвокат. — Главное состояние — акции угольных шахт и различных промышленных предприятий — отец нажил своим трудом, к фамильной собственности оно не относится. Часть этих ценных бумаг твой отец незадолго до гибели передал мистеру Фицалану.
С лица Евы сошли последние краски, рука ее судорожно ухватилась за воротник траурного платья. Потрясенная, она не верила ушам своим. Все вокруг молчали, пораженно глядя на нее, пока мертвую тишину не нарушил Джеральд. Только что он ликовал, но, сбитый с толку словами Соумса, встревожился до крайности: выходило, что не все имущество Джона становилось собственностью Джеральда. Не обращая внимания на мучительные переживания Евы, отразившиеся на ее лице, он засыпал адвоката вопросами.
Леди Пембертон сидела, гордо выпрямившись, у задней стены, ничем не выдавая своего волнения, хотя видела и слышала все, что происходило вокруг. Только золотой набалдашник своей трости она сжала с такой силой, что казалось, резко обозначившиеся на тыльной стороне ладони костяшки прорвут кожу.
