– Четырнадцать.
– А как тебя зовут?
Рыжий помолчал и нехотя ответил.
– Темуджин.
– А меня, Чиркун, – напомнил мальчик.
Темуджин промолчал, но почему-то усмехнулся, скривив угол рта.
– А зачем на тебя надели колодку? – продолжал допытываться мальчишка.
– Лишний я, вот и надели.
– Я тоже лишний, – согласился мальчишка, – но на меня не надели.
– Я лишний для родственников, потому что внук хана, – заявил Темуджин.
– А я… А я… – начал мальчишка мямлить и, решившись, тихо сказал: – А у меня никого нет. Я один. Я сам.
Темуджин покосился на собеседника, открыл рот, но промолчал.
Для всех кочевников было естественным, что в куренях обитает много беспризорных детей, родители которых были убиты нукерами из соседнего племени, или умерли, забитые нагайками за какие-то провинности.
Посидев еще немного, они разошлись: Темуджин в кузницу, где колдун Джарчи стал греметь железом, а мальчишка пошел мимо юрт, хлопая большими сапогами, ожидая, что кто-нибудь пошлет его за кизяком и что-нибудь даст за работу.
На следующее утро мальчишку в очередной раз пнули у чана с киснувшими бараньими шкурами, когда он, как и все, хотел туда пописать. Шкуры должны откисать в моче. Его ударил толстенный Агучу-богатур. Конвульсивно дернувшись, после справления нужды, Агучу злобно рыкнул:
– Щенок! Прибить бы тебя… – и подтянув штаны, ушел, сверкнув нехорошими глазами.
Мальчик до полудня сидел за юртами, ожидая, когда люди спрячутся от жары в жилища. Он не хотел еще раз получить от кого-нибудь пинок.
Интуитивно он искал путь для того, чтобы стать своим в этом стойбище, но его не принимали. Он плохо помнил, как попал сюда. Где-то в глубине его сознания плавали смутные образы лихих джигитов налетевших утром на их курень. Нукеры свалили юрты, погрузили обрешетки и кошму в повозки и пригнали Чиркудая вместе со скотом и лошадьми сюда. Позже он узнал, что попал в племя тайджиутов.
В те времена в Великой степи сильные всегда грабили бедных, своих же, но принадлежащих к иному племени. Разноплеменники грызлись друг с другом, словно юртовые собаки. Где-то в туманном прошлом маячили какие-то добрые люди, с которыми мальчику было хорошо. Но куда они делись, он не знал.
Ночевать ему приходилось в куче почерневшей от копоти и времени полусгнившей кошмы, снятой с отжившей свой век юрты и выброшенной около селения в степь. По ночам он смотрел на звезды и гадал: что же это там так долго светится, вспоминая, что думал об этом же давным-давно, когда смотрел на небо сквозь зарешеченное дымовое отверстие в навершии юрты. И еще ему смутно чудился ласковый женский голос, но чей, он не мог вспомнить.
В полдень Чиркудай опять пошел за кузницу, где нашел Темуджина. Рыжий сидел на пеньке, закрыв глаза, подпирая руками оттягивающую шею тяжелую колодку. Он раскачивался из стороны в сторону, как в седле коня и, то ли тихо пел, то ли стонал, словно ветер в степи.
Сегодня у мальчика не было еды. Темуджин почувствовал его и затих. Оглянулся. В его изумрудных глазах стыла тоска. Посмотрев на малыша, он тихо спросил:
– Кумыс принес?
– Нет, – выдохнул мальчик: – Сегодня не дали, – и опять почувствовал, что сзади кто-то подкрался, поэтому прянул в сторону. К ним подошел черноволосый, как ворон, паренек, одного возраста с Темуджином, с чашкой кумыса в руках.
– Попей, – он протянул чашку колоднику.
– Не хочу, Джелме, – отказался Темуджин. – Напои мальчишку.
Джелме помедлил и протянул плошку мальчику, который проворно вытащил свою, выщербленную. Перелив кумыс, Джелме ушел.
Ему не дали напиться, за юртой послышались громкие шаги.
– Убью ублюдка! – донеслось с той стороны и мальчик сразу узнал злобный голос Агучу, поэтому попятился и стал уходить за другую юрту, расплескивая питье, надеясь, что Агучу его не найдет. Рыжий не пошевелился, только весь напрягся. Это мальчик почувствовал всей своей кожей, покрывшейся неприятными пупырышками.
– Где этот волчонок! – свирепо орал Агучу, выбегая из-за юрты.
Увидев Темуджина, он, зло сопя, вцепился в деревянную колодку и поволок рыжего на улочку, пролегающую между юрт. Темуджин молчком стал яростно сопротивляться. Агучу протащил подростка от юрт к кучке смеющихся нукеров, свалил в пыль около чана со шкурами, и задрал на его спине рваный кафтан.
Друзья Агучу, тыкали в колодника пальцем и подбадривали толстяка выкриками. Вырвав из сапога плетку, Агучу переполосовал спину Темуджина по старым, уже начавшим подживать, рубцам. Зверея от истязания, он принялся стегать подростка с удвоенной силой. Поверх подживающих ран на коже колодника вспухали новые красные полосы.
Услышав шум, из жилой юрты выскочил полуодетый кузнец и вперевалку побежал к месту расправы.
– Вот я покажу тебе!.. – надсадно кричал Агучу на все стойбище, стегая подростка. – Станешь шелковым!..
Из соседних юрт повысовывались головы любопытных. Кузнец подбежал к ним и перехватил руку Агучу с занесенной нагайкой. Толстяк задергался, пытаясь вырваться, но у него ничего не получалось: Джарчи держал его словно клещами.
– Отпусти!.. Отпусти!.. – брызгая слюной, вопил Агучу.
– Уходи, – тихо посоветовал Джарчи, отпуская руку нукера, которого тут же обступили посерьезневшие друзья, и потащили в сторону.
– Я не посмотрю, что ты старше! – зло оглядываясь на Джарчи, кричал Агучу, вырываясь из рук друзей. Но они его быстро увели.
Любопытные тут же исчезли за пологами юрт.
Кузнец помог подняться с земли Темуджину, стиснувшему от боли зубы, и повел его в жилую юрту, приказав выскочившему на улицу сыну Джелме:
– Натопи в кузнице курдючного жира! – а сам осторожно помогал избитому пройти в дверной проем. Заметив выглядывающего из-за юрты мальчика, кузнец сказал:
– Ты пей, пей свой кумыс… А потом заходи… Должен будешь его отработать.
Мальчик быстро допил кумыс, облизал чашку и нырнул в прохладный полумрак юрты. Правее очаговой ямы, животом на кошме, лежал Темуджин. Кузнец сидел рядом, и, макая скрюченные тяжелой работой пальцы в чашку с топленым жиром, осторожно размазывал его по спине рыжего. Чашку держал Джелме. А у головы избитого раба присел на корточки маленький мальчишка, одногодок Чиркудая. Он наклонил голову на бок, как сорока, и с любопытством рассматривал лицо колодника.
Темуджин вздрагивал от прикосновения жестких рук Джарчи – не для этого они были у него приспособлены. Кузнец понял, что причиняет боль, встал, и, ткнув пальцем на свое место, сказал старшему:
– Давай… Мажь ты.
Джелме присел и начал осторожно втирать жир в посиневшие рубцы. Темуджин перестал вздрагивать.
Окончив лечение, Джарчи велел оставаться побитому на месте, а сыновей и новенького повел в кузницу.
В соседней гере пахло горелым. И внутри она была иной, не такой, как обычная юрта. Вместо очаговой ямы посреди кузницы в утрамбованную землю был вкопан толстый пенек, на котором лежала массивная железная пластина с дырками. Слева у стены, а не в центре, как в обычных юртах, возвышался на земляной насыпи очаг. В нем лежала горка черных дымящихся камней. А сбоку от очага висел на ремнях огромный морщинистый мешок из кожи, с привязанными к нему палками.
Чиркудай никогда не заходил в эту юрту, про которую говорили, что кузнец в ней колдует, и потому с любопытством стал рассматривать приспособления, при помощи которых, совершалось, наверное, что-то страшное.
– Раздуй огонь, – приказал кузнец старшему сыну.
Джелме с азартом взялся за палки и начал сжимать и разжимать засопевший, словно живой, мешок. Камни в очаге пыхнули, порозовели, а затем накалились до бела.
– Субудей, – Джарчи повернулся к младшему: – Бери наконечники стрел и затачивай их с ним, – кузнец показал глазами на новенького. Помедлив, спросил:
– Как тебя зовут?
– Чиркун.
– Не Чиркун, а Чиркудай, – строго поправил старик, добавив: – Относись к своему имени с уважением, – он помолчал, рассматривая кусок железа, поднятый с пола, и пояснил: – Давай, отрабатывай свой кумыс, Чиркудай, – после чего отвернулся к горну. Сунув железо в огонь, брызнувший искрами, прикрикнул на Джелме: – Шевелись!
Старший заработал быстрее. В очаге запыхтел огонь.
Субудей выволок тяжелый мешок из-под стены юрты и извлек из него тонкие и хищные наконечники для стрел. Молча протянул несколько штук Чиркудаю вместе с шершавым камнем. Сам тоже взял камень, зажал его коленями, присел на корточки, и стал усердно тереть об него черную заготовку.
Приглядевшись, Чиркудай тоже присел, как Субудей, сжал камень коленями и принялся обрабатывать деталь. Джарчи повернул освещенное дьявольским огнем лицо к новенькому, удовлетворенно хмыкнул и пробурчал:
– Сообразительный.
Чиркудай, сопя тер наконечник о камень до тех пор, пока тот не заблестел. И так увлекся, что даже не вздрогнул от буханья молота по раскаленному железу на наковальне.
