становилось лучше. Я пыталась не думать о том ведре с грязью, которой мы обтирали лица девушка.
– Кто вы? – я старалась говорить шепотом, чтобы не открыть себя. Мне было так страшно, что сердце билось, как птица в клетке, теперь я точно знала значение этих слов.
– Девочка моя, ты много пережила, неудивительно, что Бог пытается закрыть тебя от того, что ты здесь видишь. Я сестра Маргрет из прихода. Не помнишь? – она с испугом смотрела на меня, но отвечала тоже шепотом, боясь, что остальные девочки нас услышат. – Элиза, я сопровождаю вас, как невест для новых поселенцев в Новом Свете. Мы плывем на корабле мистера Ланкриджа.
– Давно плывем?
– Почти три месяца, дитя мое. Ты начинаешь вспоминать? Ты росла в приходе вместе с этими девушками, твоими сестрами перед нашим Богом. Его Величество дал благословение, когда Вирджинская компания запросила невест для служащих в этих новых землях. Наш приход повиновался ему, и теперь вы станете достойными женами и помощницами тем, кто осваивает Новый Свет, – я видела в ее бесцветных серых, или когда-то голубых глазах безысходность и усталость.
– Все хорошо, сестра Маргрет, я приду в себя, не беспокойтесь, – я хотела кричать, пинать ногами все, что под них попадется, хотела плакать так громко, чтобы меня услышал их чертов Бог, но мне было жаль ее, а еще, жизнь научила меня быть сильной там, где кажется, что выхода нет совсем.
– Еды сегодня не будет, у нас заканчивается вода, поэтому, вам раздадут только сухари. Чистая вода только на питье, и советую вам ограничить ее для тех, кто уже точно не поправится, – мужчина, что зашивал саваны стоял посреди трюма с деревянным ведром, в который была погружена большая, вроде половника, деревянная ложка. Человек за его спиной держал в руках мешок, а этот, первый, запускал туда руку и по горсти насыпал в протянутые тут и там ладони. Я представила, как он закрывал глаза и протыкал толстенной иглой нос умершим. Этими руками. Руками, которые он вряд ли мыл, и волна удушья снова прокатилась к горлу, но меня уже не тошнило – желудок был пуст.
Глава 2
Когда к нам перевели Лилю, мне было семь. Я приехала сюда пару месяцев назад, но уже дала понять старшим, что выцарапать глаза я могу даже троим, и после моих укусов раны не заживают долго. Детский дом был моим постоянным домом, и я не знала другой формы жизни, не знала, как жить с родителями, и завидовала только одному – те, другие, домашние дети имеют свою личную комнату.
Лиля была тощая как щепка, с ободранными, крупными как у жеребенка, коленями. Ее жидкие косички были переплетены сзади и завязаны в бант. Она сразу подошла ко мне и спросила:
– Тебе больно? – потрогала пальцем шрам на виске, который я получила в честном сражении, отвоёвывая право на свою котлету в столовой. – Иди, я тебе подую, и все заживет. Бабушка так делала, и мне сразу помогало.
С этого момента этот чахнущий от горя потери цветок, занял ту часть сердца, которая, видимо, предназначалась для любви. Она на долгие годы заполнила мое сердце полностью. Мы стали сестрами, подругами, учителями и родителями друг для друга. Теперь мне приходилось драться в два раза больше, но Лиля дула на раны так, что они сразу переставали болеть.
Мы получили комнаты в одной коммуналке, и для этого мне пришлось объяснить директрисе, что, если она не посодействует, ее дача перегреется на солнышке и сгорит к чертям собачьим, а где эта дача, я хорошо знала – именно туда нас привозили «отдохнуть на свежем воздухе» с тяпками и лопатами, когда дети директрисы купались в реке и жрали яблоки.
Мы влетели во взрослую жизнь как необъезженные лошади, и, если бы не Лиля, я давно попала бы в плохую компанию, но она «дула» мне в уши так же качественно, как и на раны, и находила слова, чтобы отговорить от дурного, заняться делом, пробиваться в этой жизни, которая была нам мачехой.
Только она называла меня Маней, остальным этого делать было нельзя. Для остальных я была Марией.
Мы объединили две комнаты в одну квартиру, угол у окна одной из комнат заняли кухней, у входа была прихожая. Рукастые парни из спортзала, в котором я, как говорила Лиля, «гасила гормональные взрывы», помогли с обустройством душевой здесь же. Мы зажили так, как рисовала мне в своих рассказах перед сном в детском доме Лиля.
Я работала везде, где можно, потому что любой институт отторгал меня как наш дом отторгал ежегодно обновляемую штукатурку. У меня было слишком много личного мнения, слишком твердые кулаки и слишком длинный язык.
К тридцати годам мы поменяли свои комнаты на квартиру, и для этого нам пришлось работать как на плантации – «отсюда и до заката».
Лиля получила три высших, защитила докторскую, и была научным сотрудником в таком количестве мест, что я уже не могла запомнить. Она была историком от Бога. Не было ни одних раскопок, где студенткой не влезла бы Лиля, не было ни одного исторического мероприятия где не выступала бы она со своими индейцами и пуританами.
Я ходила в спортзал, вела несколько групп – сама была тренером. Основной мой заработок – найти товары, которые кажутся людям не нужными, правильно представить их, сделать рекламу и найти сбыт. Иногда не было денег по три месяца, а иногда за неделю нехитрых кликов в ноутбуке, и мы могли позволить себе поехать заграницу.
В один из вечеров, когда мы планировали отмечать мою сделку, Лиля ворвалась домой, прыгнула ко мне на диван так, что тарелка с орешками, что я уплетала, смотря очередной бокс, вылетела из рук и покатилась под столик:
– Маня, у меня для тебя преприятнейшее известие…
– К нам едет Поветкин?
– Кто это? – Лиля напряглась, не понимая о ком я говорю.
– Боксер. Лучший. Только это спасет тебя от того, что я сейчас устрою за просыпанные орехи, – я знала, что сейчас меня будут уговаривать пойти на очередной симпозиум, и в голове быстро искала причину, чтобы отказаться.
– Нет, нам и тебя здесь хватает, – она указала на угол в комнате, где висела «груша».
– Тогда, с чем связана эта волна счастья?
– Мы отправляемся в круиз, на настоящем трансатлантическом лайнере. Из Англии в Америку! Ты дыыын! – с этим звуком она достала из-за спины бумажки. На картинке был белый лайнер, вода, бокалы с шампанским и прочие
