Читаем без скачивания Пух чертополоха - Конрад Эйкен

II.

Конечно же, не при первой вспышке нашего нелепого крохотного романа. Никогда в моей жизни не было более странной, сладкой, смешной, милой, трогательной и прекрасной неудачи. Случилось это ранней весной. Неожиданно мою жену пригласили телеграммой в Балтимор подменить куда‑то запропастившегося преподавателя. Совпало это с тем, что от нас сразу ушли обе служанки: довольно комичный случай, на котором я не хочу останавливаться. Мейбл была в панике: кто же будет смотреть за всем — за собакой, кошкой, канарейкой, не говоря уже о бедном Филиппе, ее супруге? Тогда‑то Каролина и вышла на передний план: это был тот самый сигнал, по которому ей надлежало появиться на сцене. Тот самый случай, которого она ждала и к которому мы оба — она сознательно, а я бессознательно — прилежно готовились. То, что мы почти не поддерживали отношений, так мало разговаривали и, казалось, даже избегали друг друга, имело определенный смысл. Не раз Мейбл упрекала меня за безразличие к Каролине. Поэтому в ней не было и крупицы подозрения. Она радостно приняла предложение Каролины и первым же поездом отправилась на три дня в Нью–Хейвен. Вот так — спаси нас Боже — мы и оказались вместе.

Случившееся было неизбежно, хотя бы потому, что мы ему так долго противились. Мы сблизились столь же естественно, как лист касается листа или трава клонится под ветром. Едва мы сели за обеденный стол и взглянули друг на друга при свете свеч, мы оба уже знали это, и весь наш разговор был лишь пустой условностью. Мы вышли в сад, когда уже вечерело, она протянула руку и коснулась почки сирени, но я знал, что на самом деле она протянула руку мне, и взял в свою. Когда я поцеловал ее, она рассмеялась прямо мне в рот и отвела лицо, а потом опять повернула его ко мне. После всё было сплошным безумием.

И еще безумнее был следующий день, но уже в ином роде. Впервые я узнал Каролину такой, какой она была в своей сути: сорванцом, мальчишкой в юбке, дикой кошкой, а вся ее мышиная благовоспитанность оказалась лишь маской. Она убеждала меня, что нисколько в меня не влюблена — с чего бы это вдруг? Она смеялась, какой же я чувствительный недотёпа: я уверял ее, что точно влюбился, и нисколько не кривил душой. Я сидел в саду на пеньке, а она курила сигарету. Я чувствовал себя жалким и несчастным.

— Ничего, ты скоро отойдешь, старичок, — ерошила она мои волосы. — Пора б тебе знать: нельзя давать волю чувствам, нельзя в них запутываться. Я сама когда‑то влюбилась, или мне так казалось тогда, а потом решила, что всё это «фигня». Знаешь такое слово? Или вы тут в Нью–Хейвене совсем по салонам замшели?

— В тебе черт сидит.

— Я — оборотень, во мне нет сердца.

— Когда‑нибудь ты обнаружишь, что оно в тебе всё‑таки есть. Дай Бог, чтоб не поздно.

— Отвяжись… Мне и так страшно. Ох, как мне страшно!..

— Чего ты боишься?

— Не надо! Сама не знаю. Сама хотела бы знать. Куда мы пойдем отсюда?

Тогда‑то она и рассказала мне о Майкле, своем ненаглядном, с которым была обручена два года. Он служил лейтенантом на флоте. Потом она вдруг обнаружила, что совсем его не любит.

— Всё‑таки я решила, что надо быть справедливой, чтобы он так не страдал, — сказала она, серьезно глядя на меня. — Я съездила в Ньюпорт повидаться с ним и рассказать обо всем. Была с ним целую неделю.

— Ты хочешь сказать, жила с ним?

— Ну да, а как же?.. Поэтому вы и нашли меня в Нью–Хейвене.

— А что же всё‑таки с Майклом?

Она пожала плечами, выгнула брови и легким жестом будто сощелкнула пылинку с пальца.

— Он хороший… Только зачем же жениться, чтобы портить друг другу жизнь?.. Не надо так! Не надо! Я его переросла. Взобралась выше. На том и конец.

— Ну, ну…

— Ну, ну… Пошли, прошвырнемся.

Мы пошли, гуляли, танцевали, забрели в картинную галерею (где я поцеловал ее в пустом зале перед ослепительной акварелью Доджа Мак–Найта), и всё время мы болтали без умолку, шутливо, нервно, пытаясь понять, чем кончится наша странная связь. Она была отчужденной, циничной, страстной и очень, очень далекой. А я — стыдно сознаться — воспылал. Это был мой первый загул, и я надеялся, что он не кончится так скоро.

Каролина насмехалась надо мной.

— Не смотри на меня так плотоядно… Тебя полиция остановит.

— Подумают, что мы — жених и невеста.

— Нет, подумают, что ты — мой папик… Люблю эту штучку… Как называется эта штучка?..

А была всё‑таки Мейбл. Догадается ли она? Будет ли задета? Будет ли задета, если догадается?

— А чем тут, собственно, — промурлыкала Каролина, — быть задетой?

И на самом деле — чем? Каролина обо всем позаботилась. Она ломала комедию, была неистово страстной одно мгновенье и потешной — в следующее. Говоря проще, она поднимала на смех всё, что могло обернуться «великой страстью», и ей это чертовски удавалось. За сутки, как она выразилась, «она выбила из меня эту дурь». Я твердил, что она бессердечная, что она Бог знает что. Я злился. Я говорил, что ее ждет печальное будущее без дома, без друзей, без любви. Она расхохоталась и швырнула в меня шлепанцем. Она сказала, что мне бы надо появиться в шекспировской пьесе, навести красные брови и отрастить бороду (и тут же издала восхитительное козлиное блеянье), а потом целовала меня и говорила, что больше любит меня, когда я малость на взводе. (И видела‑то она меня на взводе всего один раз). Я не только был беззащитен — я обнаружил, что эта новая Каролина мне нравится, и я люблю эту новую дружбу больше, чем старую… К возвращению Мейбл новые отношения уже так отладились, что Мейбл ничего не заметила, ни о чем не подозревала, и три наши жизни покатились дальше, как и прежде, пока Каролина вдруг не объявила, что у нее наклюнулась работа в Нью–Йорке. Она уехала, и три месяца мы ничего о ней не слыхали.

А потом были чрезвычайно удивлены, узнав, что Каролина открыла собственное дело: литературное агентство, и взяла в партнеры молодого француза из Гринвич–Виллиджа, которого звали почему‑то Ривьером. Она предложила стать посредником моей жены. Мейбл вежливо отказала, но пригласила к нам на субботу–воскресенье. На это Каролина ответила, что слишком занята, но предложила, если мы окажемся в Нью–Йорке, заглянуть к ней. У нее была квартира, насколько я помню, на Ист 35–ой стрит. Так совпало, что как раз тогда я собирался в Нью–Йорк по делам и, садясь через две недели в поезд, послал Каролине телеграмму, чтобы мы встретились и поболтали, если возможно. Я, честно говоря, сам не знал, чего ждать, но думал, что у нашего романчика возможен рецидив: в каком‑то роде это и случилось. Когда мы встретились среди мраморных колонн вестибюля отеля «Бельмонт» и присели на красном плюшевом диване с золотом, я сразу же, как и в тот раз, оказался во власти ее острых и восхитительных чар. И она (как рассказала мне позднее) ощутила не только возрождение чувства, но и новую глубину. В общем, именно тогда она стала строить из меня своего отца, вернее отца–исповедника; конечно, к этому примешивались и все другие чувства. Что же до меня, то я снова влюбился, но странным и неподдающимся анализу образом. Было ли мне жаль ее? Возможно. Во всяком случае, я сразу же заметил в ней изменение, которое меня расстроило и огорчило! Она стала еще красивей, старше, нежнее, мягче, но при этом — может быть, я всё же ошибался? — каким‑то неопределимым образом дешевле.

Гринвич–Виллидж или Нью–Йорк уже отметили ее своей печатью.

— Ты стала сильно мазать губы, — заметил я.

— А на брови ты обратил внимание? Я их выщипала.

— Бога ради, зачем тебе эти туфли из змеиной кожи, настоящие пчелиные мокасины?

Она поиграла передо мной точеной ножкой и со смехом ткнула в голень.

Я был восхищен ее туфлями, платьем, шляпой, перчатками и воспользовался случаем ущипнуть ее за мизинчик. Внезапно нас одолело то же безумие, которое обрушилось в Нью–Хейвене, но всё же было отличие. Пока мы вели легкий трёп за обедом, за бутылкой плохого вина, во мне нарастала неотвязная меланхолия, нота отчаяния, даже трагедии. Ведь она, несомненно, была несчастлива и находилась в замешательстве, напоминая потерявшегося ребенка. Даже когда она смеялась — как всегда, часто — в ней была какая‑то уклончивость, зыбкость, будто она избегала чего‑то; она пристально смотрела мне в глаза и тут же отводила взгляд, шутила и через мгновенье напряженно сдерживала дыхание. Агентство ее, говорила она, процветало, а партнер — просто очаровашка, она повстречалась с ним на вечеринке.

— Ты его любишь?

— Да брось! Ты же знаешь, как я отношусь к любви — одно притворство.

— Но в кого‑то ты ведь влюблена. Я вижу.

— Что, я на красных крыльях летаю? Или глаза у меня, как звезды? Слушай, ты — ходячий анекдот. Где твоя рыжая борода?

— Сбрил. А всё‑таки ты несчастлива.

— Нет, но мне страшно!.. Возьмем такси.

Квартиру, оказывается, она снимала у Ривьера, который «ошивался где‑то в Виллидже». Всё еще валялись какие‑то его вещи: плащ, пара шляп, подставка с грязными курительными трубками, футляр от скрипки.