Софи почти не красилась. Фергус часто давал понять, что ему это не нравится, а она отвечала, что не умеет пользоваться косметикой. «Я не знаю, как это слушать», — говорила она про современную музыку, или: «Я не знаю, как это воспринимать» — о надуманном современном искусстве. Отец хвалил ее за честность. Прижимаясь к теплой шершавой стене, Софи на секунду задумалась о честности. С Гасом она нисколько не честна. Ей следовало признаться: «Я бы с радостью пошла к тебе домой, да и вообще все бы отдала, лишь бы жить твоей жизнью». Так нет же, она солгала, что должна навестить бабушку, как будто ей это интереснее.
Софи оторвалась от стены и расправила плечи. Человек, смотревший на нее из окна напротив, подумал, что, несмотря на худобу и высокий рост, в ней есть какое-то очарование. Быть может, дело в изящной шее.
Ви Ситчелл жила в маленьком домике нового квартала для пенсионеров, в середине которого располагался двор, засаженный французскими бархатцами и алым шалфеем. Войти в квартал можно было через ворота в каменной стене; те крепко запирали на ночь — еще до того, как закрывались местные пабы. Ви то и дело ворчала по этому поводу. Не то чтобы она часто оставалась в пабах до самого закрытия, просто ей хотелось иметь такую возможность — на всякий случай.
— Чертовы фашисты, — говорила она про смотрителей квартала.
На самом деле смотрители были приятной супружеской парой средних лет. Они искренне полагали (вопреки фактам), будто обитатели Орчард-Клоуз — милейшие старички, беспечно коротающие сумерки своей долгой жизни.
— Сумерки! — брюзжала Ви. — Я им покажу сумерки! У меня впереди лучшие годы, пусть не забывают!
Ви было восемьдесят. Джину она родила поздно, особенно по тем временам — в тридцать пять, от американского летчика, который после войны задумал начать новую жизнь в Англии. Перспектива отцовства, однако, вынудила его изменить решение, и он спешно вернулся в Нью-Джерси, оставив в память о себе коллекцию пластинок да пару форменных брюк, из которых Ви потом сшила Джине мягкую свинью. «Смахивает на него», — говорила она.
Ви никогда не была замужем и не притворялась замужней. Она переехала из Лондона в Уиттингборн уже беременная, привлеченная плакатом с очаровательным пейзажем здешних мест и подписью: «Ворота в сердце Англии». Ви устроилась на работу в магазин одежды и вскоре, несмотря на грубоватый лондонский нрав и говор, стала помощницей управляющего. Джина родилась в городской больнице Уиттингборна и росла в узком доме рядовой застройки без всякого сада или вида из окна. Уже в семь лет у нее появился свой ключ от входной двери, и ей не раз приходилось им пользоваться, поскольку Ви все чаще задерживалась в магазине. Зимними днями девочка брала фонарь и книгу в кладовку для сушки белья — единственную теплую комнату — и читала до прихода матери. «Я читала все подряд, взахлеб: Диккенса, Луизу Мей Олкотт, Толстого, Ноэль Стритфилд, Дафну Дюморье, Энид Блайтон. Даже журнал, который покупала Ви, „Хоум чат“. Его я читала ради любовных историй. Когда он закрылся, начал выходить „Вуменз оун“, и его я тоже читала. И Томаса Гарди».
В Орчард-Клоуз книг не было. Джина вышла замуж и забрала их с собой, а Ви не пришло в голову покупать новые. Ей нравилось, что дочь много читает, но сама она больше любила рукоделие. Весь дом был увешан и заставлен ее макраме, вышивкой, вязаньем, лоскутным шитьем и фарфором, поджидающим ее смелых неровных мазков, незаконченными каминными экранами, коллажами из парчи и твида и яркими цветочными натюрмортами (цветы Ви покупала вечером за сущие гроши).
Она очень любила яркие цвета. Еще она любила Джину и Софи, бокс, бренди с имбирным лимонадом по субботам и Дэна Брэдшоу. «Любовь всей моей жизни, — говаривала она дочери. — Но ему я в этом не признаюсь».
Дэн Брэдшоу, вдовец семидесяти семи лет, тоже жил в Орчард-Клоуз, прямо напротив Ви. Его дом отличался безукоризненной чистотой. Он любил хоровое пение («Не выношу этот шум», — признавалась Ви), естественную историю и Ви Ситчелл. Лоренс однажды сказал Софи (подчеркивая, сколь вечна и крепка настоящая любовь), что Дэн влюблен, точно юноша. «Ему словно и не семьдесят семь вовсе, а двадцать семь».
Дэн считал Ви роскошной женщиной, храброй и сильной. По утрам она частенько ходила его будить, при этом лишь накидывала красный плащ на ночную рубашку, чем неизменно давала повод для пересудов прочим обитателям Орчард-Клоуз. Некоторые даже приподнимали занавески, чтобы получше все разглядеть.
Войдя во двор, Софи среди бархатцев обнаружила Дэна. Тот скромно улыбнулся и поправил соломенную шляпу.
— Эти улитки — прямо чума. Настоящая чума. Из-за ливней их тут целый миллион.
Рядом с ним стояло пластмассовое ведро, на дне которого копошились улитки.
— А что вы с ними сделаете? — спросила Софи.
— Отнесу в сад возле аббатства, там полно кустов, — ответил Дэн. — Надо пошевеливаться, не то Ви их и впрямь сготовит. Она уже давно порывалась.
Софи села на корточки.
— Не верьте ей. Она терпеть не может заморскую еду.
— А я бы и не дал ей готовить. Видеть не могу, когда страдают безвинные твари. А ты теперь отдыхаешь, после экзаменов-то?
— Ага. Вроде того. Сегодня, кажется, у всех есть важные дела, кроме меня.
— Ты же читать любила?
Софи вытащила за панцирь одну улитку. Снизу к ней прилипли еще две. Она тут же с отвращением бросила их обратно.
— Ну да. Только после экзаменов меня уже тошнит от чтения.
— В твоем возрасте я был бойскаутом. Мы учились выживанию, ходили в походы… Да, нынче это небезопасно. А жаль. — Старик принялся рассыпать вокруг бархатцев ярко-голубые шарики. — Ненавижу травить их, а приходится. Простите меня, улиточки.
Софи встала.
— Ну, пойду к бабушке.
Дэн хихикнул.
— Передай ей…
— Что?
— A-а, ничего. Я лучше сам потом скажу.
— Стало быть, уехали на вечеринку? — Ви размазывала сливочную глазурь по шоколадному торту. Она одна умела печь торты с душой, не задумываясь о вреде для здоровья.
— Да, вчетвером на одной машине. Мама, папа, Хилари и Лоренс. Бросили жребий, кому быть за рулем, и выпало Хилари.
— Могли бы и такси вызвать. — Она протянула Софи лопаточку. — На, облизни. Да и вечеринка так себе — одни бывшие жены соберутся. Не пойму, что за радость созывать на свой день рождения всех трех женушек? Пятьдесят лет — подумаешь, большое дело! Не пересластила?
— Чуть-чуть.
— Мне сахара много не бывает. Это из-за войны, будь она неладна. Все годы только и мечтала, что о горячей ванне и сладком. Дэн небось улиток спасает?
