Я только спросила: " А если урод родится?" Ответил: "От тебя – хоть крокодил. Только будь моей!". Я подумала и согласилась. Не из-за будущего ребенка: мои моральные убеждения не отвергают аборты. Я согласилась по трем причинам.
Первая: пора замуж. Все приятельницы и бывшие одноклассницы, и бывшие однокурсницы замужем. Разве я хуже их?
Вторая: других кандидатов на место Стаса не намечалось.
Третья и, пожалуй, самая главная: Стас – это Москва. Это далеко от надоедливой опеки мамы. Я сказала: «Да».
Мама очень плакала. Говорила, что замуж надо выходить только по любви. Иначе не будет счастья.
Я сказала:
– А если любви не будет никогда? Что же, сидеть в старых девах?
– Сидеть. Потому что не дай Бог влюбишься не в своего мужа! Всем будет плохо.
– Будет плохо, – разведусь.
– Ох, как легко ты это говоришь!
– Но ты же развелась!
– Дурой была, – говорит мама. – хотела его попугать, а он и в самом деле ушел. Мама убеждала, что Стас – не мое. Мое – где-то там, впереди.
Я пожимала плечами: кто и как может определить – «мое – не мое»? Мама говорила: чувствую.
Мы ни на чем не сошлись. Я только сказала:
– Все равно будет по-моему.
Мама ответила излюбленной фразой:
– Хочешь рассмешить Бога, – расскажи ему о своих планах.
Несмотря на атеистическое воспитание и годы, прожитые при тоталитарном режиме, мама считает, что не человек управляет судьбой, а судьба человекам. Ты можешь только строить планы, но будет так, как задумано свыше.
Я не понимала ее опасений в данной ситуации: любовь, страсть сегодня есть, завтра нет. Они – достаточно посмотреть на Дежулю – застят глаза. Куда умнее выйти замуж в трезвом уме и здравой памяти.
И потом, что такое любовь?
Я знаю любовь к матери и к дочери. Знаю, как любят цветы и море. Но я ничего не знаю о любви к мужчине.
Кто виноват в том, что я никогда не любила? В школе мне нравился мальчик из параллельно класса, сердце сбивалось с ритма, когда он подходил ко мне на перемене и спрашивал какую-то ерунду. Мы стали встречаться, бродили до позднего вечера по тихим улицам, и нам никто не был нужен. Но это была не любовь – влюбленность, невесомая, несерьезная, нестойкая в испытаниях. Мы поссорились из- за ерунды, и на том расстались: он – с разбитым сердцем, я – с уязвленным самолюбием.
Потом, уже в институте, у меня случился первый мужчина. Именно случился, потому что душа моя, потянувшаяся к нему вслед за телом, – дотянуться до мужской души не успела: в какой-то из вечеров я просто зажмурилась и смирилась с чужими руками на своем теле.
Зачем?
Так было надо. Потому что стыдно быть девственницей в восемнадцать лет. Потому девчонки на курсе только и говорили о сексе, закатывая глаза, гримасничая и вздыхая. Я была в стороне, бесчувственная, неопытная, и больше всего на свете хотела быть вместе со всеми. Не выделяться.
Мама, кстати, всегда говорила мне, что главное в человеке – личность, индивидуальность. Но ее собственный пример «белой вороны» меня не впечатлял.
Чужие руки в ту ночь так и остались для меня чужими. Я не смогла общаться с этим человеком до утра, тихо оделась и ушла, разочарованная, с неведомым доселе ощущением стыда.
Никто не виноват в том, что я до сих пор пребываю в состоянии спячки. Я не способна ни на любовь, ни на ненависть. Я существую рядом со Стасом три долгих года, и по-своему счастлива. «По- своему» – значит, неполноценно, убого.
Если быть честной с собой, то я иногда завидую той же Дежуле; она хотя бы воображает, что мужчина, с которым она сегодня ложится в постель, любим ею. А у меня нет даже этого.
Моросит мелкий августовский дождик. Расплывчато мерцают окна чужих бессонных квартир. За ними – неведомая мне жизнь.
Я люблю подглядывать в чужие окна. Хотя бы из любопытства. Чужая жизнь рождает во мне завистливые чувства. Все кажутся счастливее меня.
Я хочу иметь свою собственную квартиру. Дом. Засыпая, представляю, каким он будет: какие обои я поклею, какие шторы повешу. И эти мечты плавно перетекают в счастливые сны. Но в ближайшие два года квартира мне не светит. Ну, если только Стас не втюхает какому-нибудь простофиле старую рухлядь за баснословные деньги. Но мой муж – увы! – не настолько умен. И мы кочуем по чужим квартирам с обтрепанными обоями и скрипучими диванами. Я чувствую себя временщицей, и это ужасно.
Я хочу иметь призвание. Но до сих пор никаких талантов во мне обнаружить не удалось, хотя мама честно водила меня за руку по всем кружкам города: от хореографического до конструкторского. По образованию я филолог. Звучит как насмешка. Ведь я обычно даже разговариваю на жаргоне. И не люблю чужих детей – от них много шума и визга. Какой из меня педагог?
"Бесполезный для общества человек". Так говорит моя мама. Сама она – преподаватель английского языка в средней (я люблю поправлять: очень средней) школе. Ученики ее любят. Ходят к ней иногда в гости на чай. Тогда у мамы счастливо светятся глаза, и она буквально порхает по дому. Я рада за нее и в тоже время отчаянно завидую ей.
Стас говорит, что двадцать пять – еще не возраст. Некоторые находят свое призвание под старость. Вот Астрид Линдгрен – та, которая придумала Карлсона на крыше. До 37 лет – типичная шведская учительница. А потом заболела ангиной – и придумала от скуки первую книжку. Интересно, может контузия Стаса чем-нибудь поможет мне в жизни? Вдруг во мне проснется страсть к медицине?
Дома тепло и пахнет яблочным пирогом – мама пекла его вечером, когда все было мирно. Спит в своей кроватке Катюшка. Выставила из-под одеяла розовую ступню с аккуратными толстенькими пальчиками, похожими на нежные горошины, которые я так люблю целовать. Мое продолжение. В общем-то, это она во всем виновата: в том, что мы со Стасом вместе.
Но игра стоила свеч. Стас не чает души в дочери. Я тоже. И это не единственное обстоятельство, связывающее нас в жизни.
Мама встревожена: Ну. – Утром еду. Начинаем лихорадочно укладывать вещи. Мама:
– Возьми банку вишневого варенья.
– Мам, зачем?
– Стаса побалуешь.
– Ему не до варенья, У него башка пробита.
– Пойдет на поправку – вдруг захочет?
– Не захочет. Он не любит варенье. Он пиво любит.
Отворачиваюсь и краем глаза вижу, как мама запихивает злополучную банку в сумку.
– Может, из лекарств что возьмешь? – маму снова осеняет.
– Цианистый калий, – шиплю я.
– Бессердечная, – обижается мама.
Сумка наконец уложена. Катюшка спит. Сажусь в кресло напротив.
Скоро начнет светать. И мелкой дрожью противно трясется сердце. Боже, как я боюсь!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
