тень легла на его лицо.В ответ тонкие пальцы коснулись его щеки, скулы, провели по губам. Послышался шорох юбки – она села рядом, близко-близко. Так, что стало слышно ее дыхание, немного сбивчивое, словно она бежала и теперь старалась отдышаться.- Питер, - негромко сказала Нора, вложив свою руку в его большую ладонь, как в день их первой встречи, - мне иногда безумно стыдно, что ты работаешь у отца.Его губы расплылись в улыбке, он перекатился набок и стал разглядывать ее. Сейчас она была в простом суконном сером платье, будто ей казалось, что этак ее не узнают в девушке, пробиравшейся к ручью.- Вам жаль меня, мисс Гринвуд? – спросил Питер, сдерживая смех.- Нет… да… я не знаю. Но мне всегда кажется, что следует что-то сделать. И все время думаю, как могу все изменить. Давай сбежим! – вдруг улыбнулась Нора.- Давайте. У меня накоплено целых пять фунтов. Поедем в Голуэй. Вам понравится, мисс Гринвуд, - он приподнялся на локте, дотянулся до ее губ и вдруг прошептал: - Все, что угодно, только не жалейте меня.Она подставила ему свои губы для поцелуя, но неожиданно снова заговорила.- У меня есть немного денег, только моих. Достались от бабушки. И кое-какие украшения, их можно будет продать, - так же резко замолчала и печально добавила: - Думаешь, это пустые мечты?- Ничего не думаю, - ответил он тихо и провел пальцами по ее щеке, коснулся затылка и снова наклонил ее голову близко к своему лицу. – Знаю только, что люблю вас.- Я тоже люблю тебя, - шепнула она и поцеловала его, прикрыв глаза и отдаваясь его губам, твердым и одновременно нежным.В который уж раз подумала о том, что не знает, как жила бы, если бы однажды он не появился среди кустов боярышника, если бы не бывало этих нескольких вечерних часов, которые они проводили на берегу ручья. И если бы только они могли всегда быть вместе. Его руки скользили по ее спине, прижимая все крепче к груди тонкое и гибкое тело. Нетерпение, знакомое уже столько мучительных месяцев снова и снова овладевало им, и он ничего не мог поделать с собой, когда пальцы его нашли ее тонкую шею, на которой наглухо были застегнуты пуговицы платья. Он желал касаться этой шеи. Губами, ладонями. Чувствовать, как бьется жилка под поцелуями. Питер обхватил ее руками и перекатил на спину, нависнув над ней. И, продолжая терзать ее пухлые теперь уже совсем красные губы, к которым прилила кровь, стал дергать пуговки ворота. А потом поймал себя на мысли, что если начнет, то не остановится.- Отец уехал в Лондон, - шепнула Нора, когда он на мгновение отстранился. Она лежала с прикрытыми глазами, наслаждаясь его поцелуями, прикосновениями его мозолистых пальцев. И отчетливо понимала, что только эти руки могут ласкать ее кожу и обнимать. Пусть она молодая наивная мечтательница, но никогда не коснуться ее другие руки. Она не позволит. – Я могу остаться сегодня до рассвета.Эти слова словно бы стали переломом в нем – прорвали плотину сдержанности, которая сковывала его столько долгих месяцев и ветшала с каждым днем. Она желает уйти с ним из Ипсуича, она желает остаться с ним на всю эту ночь. Она не может не желать его. А он? Господи, смеет ли он?Питер лежал, уткнувшись лицом ей в плечо, но пальцы его гладили ее лицо по линии профиля. Ото лба по носу, по губам, до подбородка, потом скользнули ниже, на горло. По ключицам, скрытым тканью. Ниже – к груди. Сжал ее. Прошелся по животу и пробормотал, уже не пытаясь бороться с собой:- И вы останетесь?- Я останусь, - проговорила она, прижавшись щекой к его волосам, - я останусь с тобой.Они оба слишком хорошо знали, что означает сказанное. И оба слишком хорошо понимали, что этого нельзя. И все-таки можно. Отныне и навсегда – все можно.Солнце село совсем. И соловьиная трель заглушала их шумное тяжелое дыхание. Он не видел ее глаз, и отдал бы все лишь за то, чтобы в них было такое же нетерпение, какое было в нем. Он освобождал ее от одежды, освобождался сам. И ни на минуту не мог оторваться от ее теплой и гладкой кожи. Его кожа была другая. Будто задубевшая, грубая.Дома Питера считали слишком смазливым для мужчины. Здесь, в Ипсуиче, красивым почти аристократически. Пожалуй, что так. Его черты были слишком правильными и мягкими, слишком яркими – глаза болотного цвета, слишком пышными – чуть вьющиеся каштановые волосы. Тонкий стан и ровная, совсем не сутулая спина делали бы его похожим на джентльмена. Но стоило лишь немного присмотреться, чтобы понять, что это не так. Крупные крестьянские ладони, плотная, почти твердая кожа и взгляд человека, который поклялся себе добиться большего. Злой взгляд, делавшийся нежным и ласковым лишь тогда, когда он смотрел на хозяйскую дочку.Теперь она таяла от его поцелуев. И совсем не думала о том, что всего-то через мгновение ею овладеет ирландец, рабочий табачной фабрики ее отца. Не думала, потому что для нее он уже теперь был кем-то большим. Кем-то равным. И это оказалось самым главным, самым важным его свершением.Платье ее было расстегнуто до пояса. Сквозь тонкую ткань белья Питер ласкал ее грудь, пробежался по ребрам, устроил ладонь на животе. Другой рукой водил по согнутой в колене ноге от самой щиколотки в шелковом чулке и выше, приподнимая и сминая ткань платья. Пока не добрался до кожи бедра. Дрожали оба. Боялись оба. Любили оба так, что задыхались друг без друга на этой земле.Когда в тишине раздался ее негромкий всхлип, словно бы она хныкала, прося его о большем, он не выдержал. Рванулся к ней, к ее нежному лицу. И овладел ею, наконец, прижимая к себе напряженное теперь женское тело.Нора улыбнулась ему счастливой улыбкой. В свете луны ярко блестели ее глаза, полные блаженства. Он, наконец, увидел их, эти глаза. И облегченно выдохнул, снова касаясь ее губ жадным ртом. Отвечая на его поцелуи, объятия, ласки она испытывала смущение от своей неопытности и неловкости, но вовсе не от стыда за случившееся этой теплой ночью под трель соловья, за то, что он знает теперь ее всю, как не знает никто другой. И почти не думала о себе, думала лишь о нем, желая ему счастья, потому что сама была счастлива. Счастлива одним тем, что они любили друг друга. Она шептала ему нежные слова и повторяла его имя,
