вервольф, верно?
Он постучал пальцами по своей щетине, сказав:
– Хороший слух, хороший. Однако доживешь до моих лет, и оборотничество станет смертным приговором.
– До твоих лет, – сказал Даррен. Эти слова заставили Деда снова посмотреть на него. Но Даррен первым отвел взгляд.
– Ты хотел поговорить о шрамах. – Дед присел рядом со мной и начал закатывать рукав рубашки, пока тот не пережал его тощую руку. – Видишь? – перевернул он руку.
Я встал и наклонился посмотреть.
– Потрогай, – сказал он.
Я так и сделал. Это была гладкая маленькая выемка величиной с кончик моего пальца.
– В тебя стреляли? – всем моим существом спросил я.
Даррен попытался скрыть смех, отрицательно качая головой и показывая жестом, чтобы Дед продолжал.
– Твой дядя слишком тупой, чтобы запомнить, – сказал мне Дед. – Но твоя тетя знает.
И моя мама, сказал я, как всегда, про себя. Все, что было с Либби в детстве, было и с моей мамой.
Так я представлял ее живой.
– Это не пулевая рана, – сказал Дед, спуская рукав. – Пуля в передней лапе для вервольфа все равно что пчелиный укус. Это похуже.
– Хуже? – спросил я.
– Болезнь Лайма [2]? – сказал Даррен.
Дед даже не глянул на него.
– В волчьем облике болезни тебя не трогают, – сказал он мне. – Кровь слишком горячая для этой заразы, кори, оспы и рака.
– Свинцовое отравление? – подбодрил его Даррен.
– Когда волк обращается назад, в человека, он выдавливает из себя весь этот свинец, – ответил Дед без веселья в голосе. – Если только не в кость. Тогда пуля обрастает костью, как жемчужина.
Даррен пожал плечами, снова слушая.
– Так что тогда? – спросил я, поскольку кто-то должен был спросить.
– Клещ, – сказал Дед, показывая двумя пальцами, насколько мал клещ.
– Клещ? – спросил я.
– Клещ, – ответил Даррен.
– Наверное, сидел в той жирной оленихе, которую я завалил ночью накануне, – сказал Дед. – Тот клещ сменил дохлого носителя на другого, с живым сердцем.
– А когда он обратился назад в человека, – сказала Либби, выпрямившись у стола с моим выцветшим рюкзаком в руке, чтобы забросить меня в школу по дороге на работу, – когда он снова обратился, когда волосы вервольфа втянулись ему под кожу, обвившись вокруг костей или где там еще, они втянули за собой клеща, верно?
– Ты помнишь, – сказал Дед, откинувшись в кресле.
– Это как по втягивающемуся флагштоку карабкаться, – сказал Даррен, вероятно, цитируя историю так, как Дед в последний раз ее рассказывал. Он скучно перебирал руками, изображая карабканье по флагштоку. Бутылка в его руках наклонилась, но не проливалась.
– Для этого есть слово «внедряться», – обратилась Либби прямо ко мне. – Это когда что-то почти вошло в кожу – щепка, зуб…
– Клещ, – вмешался Дед. – И я не мог до него добраться. Вот в чем дело. Я даже увидеть его не мог. А твоя бабушка, она знала, что круглые такие клещи набиты детьми. Она сказала, что если она выковыряет его иголкой, лопнет его, то дети разбредутся по моей крови и станут как арбузные семечки у меня в брюхе.
– Это не так происходит, – сказала мне Либби.
– И ты пошел к врачу, – перебил ее Даррен. – В город.
– Док накалил на зажигалке крючок вешалки, – сказал мне Дед, пытаясь перехватить инициативу, будто бы верно только он рассказывает, – и он… – Он изобразил, будто вонзает в себя раскаленный крючок и вращает его, словно помешивает в небольшом котелке. – Вот почему тут шрам, и я не позволил ему забинтовать или зашить рану. Ты ведь понимаешь почему, верно?
Я переводил взгляд с Либби на Даррена. Оба кивнули на Деда – это была его история, в конце концов.
– Потому что надо родиться с нужной кровью, чтобы это пережить. – Дед понизил голос почти до шепота. – Если бы хоть одна капля попала доктору на кутикулу, он превратился бы в лунного пса, к гадалке не ходи.
Мое сердце запрыгало. Это лучше любой дырки от пули!
Либби уже жестом показывала мне, что надо вставать. Потому как если она опоздает, ее снова уволят.
Я встал, стряхнув очарование, все еще глядя на Деда.
– Пусть закончит, – сказал Даррен.
– У нас нет…
– Если тебя укусят, если кровь попадет в тебя, – все равно сказал Дед, – она быстро сжигает тебя, щенок, и это больно. И ты ничего не можешь сделать. Те, с волчьей головой и человеческим телом, они так и не понимают, что с ними произошло, просто бегают, пуская слюни и кусаясь, пытаясь выскочить из собственной шкуры, иногда даже отгрызают себе руки и ноги, чтобы избавиться от боли.
Он уже смотрел не на меня, скорее в окно. Его глаз, который был с моей стороны, был мутным.
Я думал, что именно этот глаз у него и видит.
Ни Либби, ни Даррен не сказали ни слова, но Либби как бы невзначай выглянула из окна. Так, на всякий случай.
Затем рот ее сложился в мрачную линию, и она отвернулась от окна, посмотрев в комнату.
Я опоздаю в школу, но мне было все равно.
– Пошли, – сказала мне она, взяла меня за руку, и, проходя мимо Деда, я провел рукой по его рукаву, наверное, чтобы сказать ему, что все хорошо. Что это была хорошая история. Что она мне понравилась. Что он всегда может мне такое рассказывать, когда захочет, а я буду слушать. И всегда буду ему верить.
Он вздрогнул от моего прикосновения, огляделся по сторонам, не понимая, где он.
– Держи, старик, – сказал Даррен, протягивая ему земляничный кулер, и я забрался в «Эль Камино» [3] Либби, который она получила, окончательно порвав с Рыжим, и на полпути в школу я заплакал, не понимая почему.
Либби поменяла руки на руле, притянула меня к себе.
– Не думай об этом, – сказала она. – Я даже не знаю, как он на самом деле получил этот шрам. Это было до того, как все мы родились.
– Потому что бабушка была с ним.
Как и моя мама, бабушка умерла в родах. Это было проклятием нашей семьи.
– Потому что с ним была бабушка, – сказала Либби. – Когда он в следующий раз будет рассказывать эту глупую историю, клещ будет уже не на тыльной части его руки. Он оставит тот старый шрам у него на лбу, и доктор будет раскалять перочинный нож, а не крюк от вешалки. Один раз это было про шрам возле его рта.
Так со всеми вервольфовскими историями.
Никогда никаких доказательств. Просто история, что постоянно меняется, словно выгибая спину, чтобы высосать яд из живота.
На другой неделе мы нашли Деда на пастбище
