ну, пришлось.
– Бешенство, – встрял я. Я знал это с детства, с младшего класса, когда мне кололи вакцину в живот.
– Я не хотел будить твою сестру, – сказал Дед Даррену. – Потому… потому я взял молоток, верно? Молоток – это довольно тихо. Молоток сойдет. Я перетащил ее через забор на эту сторону, и… – Он рассмеялся визгливым старческим смехом и попытался встать, чтобы показать.
– Ее? – сказал я, но он уже показывал, как держал эту большую бродячую собаку, замахиваясь на нее молотком, собака вертелась, он промахивался, один из его ударов попал ему по голени, так что ему пришлось прыгать на одной ноге, собака вырывалась, чтобы выжить.
Он все еще смеялся – или пытался.
Даррен запрокинул голову, словно пытаясь закатить глаза.
– Я хотел, я хотел… – сказал Дед, снова найдя свое кресло и упав в него, – как только я ударил ее в первый раз, щенок, я захотел, чтобы мне никогда не пришлось бить второй раз, – закончил он.
Но смеялся только он один.
И это не был настоящий смех.
В следующий понедельник Либби снова отвезла меня в первый класс и сидела на обочине тротуара, пока я не переступил порог.
Я продержался два дня.
Когда мы вернулись из школы и с работы во вторник, Дед лежал на пороге, наполовину на улице, мутные глаза его были открыты, мухи влетали и вылетали из его рта.
– Не… – сказала Либби, пытаясь схватить меня за рубашку и удержать в «Эль Камино».
Но я был слишком быстр. Я бежал по мергелю. Мое лицо уже пылало.
А затем я остановился, вынужденно отступив на шаг.
Дед не просто лежал наполовину снаружи, наполовину внутри. Он также был наполовину человеком и наполовину волком.
От пояса наверх, в той части, что вывалилась за порог, он оставался прежним. Но его ноги, все еще лежавшие на кухонном линолеуме, были покрыты клочковатой шерстью и выглядели иначе, мускулы были другими. Стопы вытянулись почти в два раза, превратившись в выгнутое колено, как у собаки. Бедра выдавались вперед.
Он действительно был тем, о чем всегда говорил.
Я не знал, как справиться с лицом.
– Он шел к деревьям, – сказала Либби, посмотрев туда.
Я тоже посмотрел.
Когда Даррен вернулся оттуда, куда ходил, он все еще застегивал рубашку. Он говорил – чтобы она не пропотела, куда бы он ни ходил.
Я верил ему.
Я привык всему верить.
Он остановился, увидев нас сидящими на открытом багажнике «Эль Камино».
Мы доедали ланч, который я не съел в школе, поскольку учитель тайком дал мне несколько ломтиков пеперони из пластиковой коробки.
– Нет, – сказал Даррен, поднимая лицо к ветру. Это не касалось моей доли вареной колбасы. Это касалось Деда. – Нет, нет, нет! – завопил он, поскольку он был как я, он умел настаивать, он мог заставить что-то свершиться, если сказать достаточно громко, если до конца стоять на своем.
Вместо того чтобы подойти ближе, он развернулся. Рубашка спланировала на землю позади него.
Я шагнул было за ним, но Либби удержала меня за плечо.
Поскольку мы не могли войти внутрь – Дед лежал на пороге, – мы сидели на багажнике «Эль Камино», и ногти Либби скребли белые стропы багажника. Под ними был выцветший черный, как и во всей машине. Когда вечерний воздух остыл, мы вернулись в кабину, подняли окна, и вскоре вдыхали запах сигарет Рыжего. Я сунул указательный палец в обожженное пятно на приборной доске, затем повел им по трещине в ветровом стекле, пока не поранился.
Я спал, когда под нами вздрогнула земля.
Я сел, посмотрел в заднее стекло. Деревья пылали.
Либби прижала к себе мою голову.
Это был Даррен. Он угнал ковшовый погрузчик.
– Твой дядя, – сказала она, и мы вышли наружу.
Даррен подогнал погрузчик к дому, опустил ковш до уровня порога, спрыгнул на землю, обошел его и поднял Деда на ковш. Рот Деда распахнулся, ноги выглядели уже почти обычно, но рот все еще пытался вытянуться вперед. Превратиться в морду.
– Он был слишком стар, чтобы обращаться, – сказала мне Либби, качая головой при виде этой трагедии.
– А что, если бы смог? – спросил я.
– Ты же не дурак, верно? – По ее улыбке я понял, что отвечать мне необязательно.
Даррен не мог позвать нас, поскольку погрузчик слишком шумел, но он встал на верхнюю ступеньку, высунулся из кабины, держась за поручень, и помахал нам рукой.
– Не хочу, – сказала мне Либби.
– Я тоже, – ответил я.
Мы поднялись к Даррену, сели по обе стороны на выступы его тряского распоротого сиденья, мое левое плечо прижалось к холодному стеклу.
Даррен выехал прямо в поле и ехал, пока вокруг не оказались одни деревья, а затем он поехал сквозь деревья к ручью. Он поднял Деда, понес его на руках к высокой сухой траве, а затем ковшом вырыл могилу на крутом берегу ручья.
Он взял отца на руки, посмотрел на Либби, затем на меня.
– Твой дед, – сказал он, держа его на руках. – Вот что могу я сказать об этом старом хрене. Он всегда любил ловить свой обед вместо того, чтобы покупать его в магазине, так ведь?
Он почти плакал, говоря это. Я отвел взгляд.
Либби закусила губу, отбросила волосы с правой стороны лица. Даррен уложил Деда в новую могилу, затем ковшом засыпал его выкопанной землей, потом насыпал еще, черпнув глины со дна ручья и вывалив ее сверху, а затем стал раскатывать курган все сильнее и сильнее, безумнее и безумнее, переломав все кости Деда, так что любому, кто бы выкопал их, было бы все равно.
Таков обычай вервольфов.
– А что будет со мной? – сказал я по дороге домой в кабине погрузчика.
– В смысле – со мной? – сказал Даррен, и когда я глянул на луну, которая только-только появилась над верхушками деревьев, она была яркой и круглой. В ее свете четко рисовался его силуэт, склонившийся над рулем так, словно он родился для этого.
Каждый мальчик, у которого никогда не было отца, преклоняется перед своим дядей.
– Он имеет в виду – с ним, – сказала Либби, иначе подчеркнув слова.
– О, о, – сказал Даррен, притормаживая при выезде из деревьев. – Твоя мама, она…
– Не все дети, рожденные от вервольфов, становятся вервольфами, – сказала Либби. – Твоя мама не унаследовала этого от твоего Деда.
– Некоторые нет, – сказал Даррен.
– Некоторым везет, – сказала Либби.
Остальную дорогу мы молчали, как и остальную часть ночи, по крайней мере, пока Даррен не начал втягивать воздух сквозь зубы за кухонным столом, словно думал
