Читаем без скачивания Толедский собор - Висенте Бласко

Когда Габріэль приходилъ къ ней въ садъ, она каждый разъ говорила ему, что онъ, видимо, поправляется, и что братъ наврное спасетъ его своимъ заботливымъ уходомъ. Она слегка поддразнивала Габріэля его болзненнымъ видомъ и все ставила въ примръ свою безболзненную, бодрую старость.

– Посмотри на меня,- говорила она.- Мн семьдесятъ лтъ, а я ни разу не болла! Я попрежнему встаю въ четыре часа утра, лтомъ и зимой; у меня вс зубы цлы – какъ въ т времена, когда донъ Себастіанъ приходилъ въ красной ряс хорового служки и отнималъ у меня мой завтракъ. Въ твоей семь, правда, вс были слабаго здоровья; твой отецъ страдалъ ревматизмомъ и жаловался на сырость въ саду, когда ему еще не было столько лтъ, какъ мн теперь. А я все время сижу въ саду и совсмъ здорова… У насъ, въ семь Вилальпандъ, вс желзнаго здоровья: не даромъ мы ведемъ свой родъ отъ знаменитаго Вилальпанда, соорудившаго ршетку у главнаго алтаря, ковчегъ для Святыхъ Даровъ и множество другихъ диковинъ. Онъ, наврное, былъ великанъ, судя по легкости, съ которой онъ гнулъ вс металлы…

Томаса жалла Габріэля, видя, какой онъ больной; но это не мшало ей давать очень рискованныя объясненія его болзни.

– Воображаю, какъ ты кутилъ ва время своихъ путешествій!- говорила она,- Тебя погубила война. He будь ея, ты бы теперь занималъ кресло въ хор и сдлался бы, быть можетъ, вторымъ дономъ Себастіаномъ… Онъ въ молодости не такъ славился въ семинаріи, какъ ты… Но зато ты видлъ свтъ; теб, видно, пріятно жилось въ тхъ краяхъ, гд, говорятъ, женщины очень красивы и носятъ шляпы величиной съ зонтики… Ты теперь ни на что не похожъ; но прежде ты былъ красавчикомъ: ужъ поврь старой тетк. Какъ же это ты довелъ себя до такого состоянія?… Врно жилъ слишкомъ шибко… Бдная твоя мать! Она все думала, что ты будешь святымъ. Хорошъ святой!… Не отпирайся, я знаю, что ты шибко жилъ. Дурного въ этомъ нтъ. Худо только, что ты вернулся такимъ больнымъ и слабымъ. Удивительно право, какъ у всхъ церковниковъ точно злой духъ живетъ въ душ. Когда они уходятъ въ міръ, то сгораютъ отъ ненасытности желаній,- никакой мры не соблюдаютъ. Я знаю многихъ, которые, какъ ты, ушли изъ семинаріи и тоже плохо кончили.

Однажды утромъ Габріэль обратился къ тетк съ вопросомъ, который давно уже хотлъ ей предложить, но все не ршался. Ему хотлось знать, гд теперь Саграріо и что произошло въ семь брата.

– Послушайте, тетя, вы добрая, вы скажете мн… другіе все не хотятъ сказать. Даже болтунъ Тато не говоритъ. Что случилось съ моей племянницей.

Лицо старухи омрачилось.

– Это было большое несчастье, Габріэль, неслыханный позоръ для собора! Ужасно, что безуміе свило себ гнздо въ самой уважаемой семь верхняго монастыря. Мы вс здсь славимся добродтелью; но семья Луна была выше всхъ, даже выше Вилальпандо, занимающихъ второе мсто посл васъ. Ахъ, если были бы живы твои родители!… Виноватъ больше всего твой братъ… Слишкомъ онъ простъ, и не видлъ опасности, гордясь своей дочкой…

– Но что же собственно произошло, тетя?

– Да то, что часто бываетъ на свт, и только здсь никогда не случалось. Кадетъ, воспитанникъ военной школы, влюбился въ Саграріо, и твой братъ позволилъ ему ухаживать за ней. Я тысячу разъ говорила ему: "смотри, Эстабанъ, этотъ молодой сеньоръ не пара твоей дочери". Красивый онъ былъ, это правда, пріятный въ обращеніи, богатый и знатнаго рода. Бдная Саграріо крпко полюбила его. и когда по воскресеньямъ она ходила гулять съ матерью и женихомъ въ Закодоверъ или въ Мирадоро, ей вс барышни завидовали. Племянница твоя славилась красотой на весь Толедо. Твой братъ тоже, по глупости, гордился постоянными посщеніями кадета, забывая, что въ такихъ случаяхъ дло рдко кончается бракомъ. У насъ, въ среднемъ кругу, вс женщины безъ ума отъ военныхъ. Я сама помню, что въ молодости всегда оправляла платье и прихорашивалась, какъ только, бывало, заслышу лязгъ сабли въ верхнемъ монастыр. Это увлеченіе переходитъ отъ матерей къ дочерямъ; а между тмъ всегда они, проклятые, имютъ невстъ у себя дома и возвращаются къ нимъ, какъ только кончаютъ академію.

– Что же случилось съ моей племянницей?

– Да то, что когда кадетъ вышелъ въ лейтенанты, его вызвали въ Мадридъ. Горе было ужасное. Влюбленная парочка долго-долго прощалась; они точно не могли оторваться другъ отъ друга.

Твой глупый братъ и его дура жена (да почіетъ она въ мир!) тоже ревли. Лейтенантъ общалъ прізжать каждое воскресенье и писать каждый день. Вначал такъ и было. Но потомъ онъ все рже являлся самъ и все меньше писалъ – занятъ былъ въ Мадрид другими длами. Бдная твоя племянница истомилась отъ горя, поблднла, исхудала. А потомъ, въ одинъ прекрасный день, она исчезла изъ дому… ухала одна въ Мадридъ. И до сихъ поръ…

– Ну, а что же потомъ? He нашли ее?

– Твой братъ совсмъ растерялся. Бдный Эстабанъ! Онъ иногда по цлымъ ночамъ стоялъ на галлере въ одной сорочк и смотрлъ въ небо стеклянными глазами. О дочери нельзя было упоминать при немъ: онъ приходилъ въ ярость. Мы вс цлый годъ ходили мрачные, точно похоронили члена семьи. Чтобы нчто подобное случилось въ собор, гд мы вс жили въ святости, чтобы въ благочестивой семь Луна могла оказаться двушка, которая ршилась уйти къ своему возлюбленному, не боясь Бога и людей… этого никто не ожидалъ. Видно, она уродилась въ своего дядю Габріэля, который считался святымъ, а потомъ разбойничалъ въ лсахъ и скитался по міру, какъ цыганъ.

Габріэль не сталъ возражать противъ представленія тети Томасы о его прошломъ.

– А посл побга было что-нибудь извстно о ней?- спросилъ онъ.

– Въ первое время часто доходили слухи. Мы знали, что они жили въ Мадрид вмст, сначала очень мирно и хорошо, совсмъ какъ мужъ и жена. Даже я думала, что онъ въ конц концовъ женится на Саграріо. Но черезъ годъ все кончилось. Онъ сталъ тяготиться ею, и семья вмшалась: требовала, чтобы онъ ее бросилъ ради своей карьеры. Впутали въ дло полицію, чтобы запретить ей приставать къ нему съ жалобами. А потомъ неизвстно, что съ нею сталось. Я слышала про нее отъ людей, здившихъ въ Мадридъ. Ее тамъ встрчали… но ужъ лучше бы, чтобы никто ее не видлъ такой. Позоръ это для семьи, Габріэль, и большое несчастіе! Она, несчастная, сдлалась продажной женщиной. Мн говорили, что она была больна и теперь еще, кажется, не выздоровла. Да и не мудрено. Пять лтъ такой жизни. И подумать, что это дочь моей сестры… Она, бдная, умерла съ горя. А Эстабанъ совсмъ опустился посл своего несчастія. Да и я, какая я ни сильная, всетаки прямо съ ума схожу, когда подумаю, что двушка изъ моей семьи сдлалась падшей женщиной, превратилась въ забаву для мужчинъ, и живетъ одна, точно у нея нтъ родныхъ.

Сеньора Томаса утерла глаза платкомъ. Голосъ ея дрожалъ.

– Вы, тетя, добрая,- сказалъ Габріэль.- Почему же вы то не заботитесь о несчастной двушк? Нужно ее разыскать и привести сюда. Слдуетъ прощать людямъ ихъ прегршенія и спасать несчастныя жертвы.

– Да разв я этого не знаю? Сколько разъ я объ этомъ думала; но я боюсь твоего брата. Онъ добрый человкъ; но онъ приходитъ въ ярость при одномъ упоминаніи о дочк, и ни за что бы не потерплъ ея присутствія въ благочестивомъ дом вашихъ предковъ. Да къ тому же, хотя онъ этого и не говоритъ, онъ боится нареканій, боится сосдей; вс вдь знаютъ о скандал съ Саграріо. Но, это пустяки; съ сосдями легко справиться; они рта не раскроютъ, если я вступлюсь за нее. Я боюсь только твоего брата.

– Я вамъ помогу!- сказалъ Габріэль.- Только бы ее разыскать, а я ужъ берусь уговорить Эстабана.

– Трудно ее найти. Давно о ней ничего не слышно.- Ну, да я подумаю, какъ бы это сдлать.

– А каноники? А кардиналъ? Разв они допустятъ, чтобы она вернулась сюда?

– Да многіе, врно, ужъ забыли о томъ, что было. Мы можемъ къ тому же помстить ее куда-нибудь въ монастырь, гд она будетъ жить спокойно, никого не возмущая.

– Нтъ, тетя, это слишкомъ жестокое лекарство. Нельзя спасти ее для того, чтобы лишить сейчасъ же свободы.

– Ты правъ,- подтвердила старуха.- Нужно вернуть ее домой, если она раскаялась и согласна жить скромно. Я сумю зажать ротъ всякому, кто вздумалъ бы тронуть ее словомъ. И донъ Себастіанъ ничего не скажетъ, если намъ удастся вернуть ее. Что ему и говорить… Въ конц концовъ, врь мн, Габріэль… вс мы люди!

VI.

Въ собор принято было ни слова не говорить о правящемъ прелат. Габріэль помнилъ съ дтства эту традиціонную привычку. Говорили о предшествующемъ архіепископ, обсуждая его слабости и недостатки; это допускалось. Мертваго прелата никто не боялся, тмъ боле, что осужденіе предшественника было косвенной лестью его живому преемнику. Но если въ разговор упоминалось имя правящаго архіепископа, вс умолкали. Никто не говорилъ правды о прелатахъ и не осмливался оглашать ихъ недостатки, пока ихъ смерть не развязывала языки.

Въ лучшемъ случа позволялось обсуждать распрю между канониками, называть тхъ, которые, встрчаясь въ хор, обмнивались враждебными взглядами, какъ собаки, готовыя загрызть другъ друга; позволялось говорить также о полемик двухъ канониковъ въ мадридскихъ католическихъ газетахъ на вопросъ о томъ,- былъ ли потопъ всемірнымъ, или только частичнымъ, и обсуждать статьи, которыми они отвчали другъ другу разъ въ четыре мсяца.