лестницы в десятке метров над землей.
– Давай, давай, поднимайся. Бояться-то чего? Сверху падать не страшно. Расшибешься, и на кладбище. Страшно только отсюда упасть.
– Почему? – не сразу понял я ее.
– А потому, что живым останешься, только поломанным. А с такими пострадавшими на фабриках какой разговор? Первая помощь при больничке, и на улицу в тот же день. Поэтому давай-ка за мной следом. Лестница выдержит. Уж если самого Кошкина выдержала, то и тебя выдержит.
Я прищурился.
– Кошкин, это который тот самый? А зачем он здесь был?
Зубцова пожала плечами.
– Да он, как у нас паропровод рванул, весь цех облазил чуть ли не на карачках. Улики искал. Да только какие тут улики, когда в цеху целый день пар хлестал. Ладно, интеллигенция, пойдем. Работы много.
01011
Я осторожно поднялся на шаткие мостки. Ржавые, решетчатые, они подходили скорее не под слово «ненадежные», а под определение «аварийные». Выдохнув, я шагнул на ребристый настил, сжимая руку на покосившихся, липких от испарений перилах. Под нашим весом мостки кренились опасно настолько, что их обрушение было вопросом времени, однако чинить их явно не спешили.
Я аккуратно сделал шаг, не отрывая руки от перил. Мостки заскрипели, но выдержали. Пока выдержали. Шаг, шаг, шаг. Железо болезненно заскрежетало.
Ремонтники не смотрели на меня, занятые разбором замкнувших прожекторов, а потому я ускорил шаг, направляясь к последнему из светильников, что стоял возле светлого пятна кирпича, образованного горячим паром лопнувшей трубы.
Паропровод уже починили, заменив поврежденный участок, но яркие пятна на проржавевшем металле скоб подтвердили слова Кошкина о кислоте. Я взглянул на расстояние. От мостков до паропровода добрый метр, и пройти его нужно по ржавой и очень ненадежной балке. Я попробовал ее рукой и тут же отпустил. Кажется, металл держался на своем месте исключительно молитвами Паромона Угледержца. Непроизвольно я взглянул вниз: в десятке метров подо мной кипел паром гигантский чан, в котором вываривают сок. Кто бы ни решил саботировать работу на фабрике, трусом он не был. Я отошел от паропровода, шагнув к двери пожарного выхода. Засов. Ржавый, как и всё здесь, но судя по свежим царапинам на металле, покинул цех преступник этим путем. Покачав головой, я налег на дверь, с трудом открывая путь на улицу.
Снаружи стояла непроглядная дымная тьма, в которой терялись уходящие вниз скобы лестницы, вбитые прямо в кирпич. Все кругом было заполнено воем ветра. Резкий порыв толкнул меня, выбил воздух из груди, хлестнул по лицу жгучими каплями кислотного дождя, и я предпочел оставить идею о спуске. Закрыв дверь, отошел к моргающей махине прожектора. Отключив его и вспомнив уроки духовно-механического училища, я принялся перебирать механизм, пытаясь найти неисправность.
Найдя ненадежный контакт, я радостно достал гаечный ключ, принявшись отвинчивать мешающие детали. Гайки внутри заржавели, и я налег плечом, пытаясь свернуть их с болтов. То, что это было ошибкой, я понял, лишь когда проржавевшие насквозь крепления прожектора нехорошо заскрипели у моих ног. Тяжеленная махина начала медленно-медленно крениться вниз, туда, где в десятке метров под ней сновали по деревянным мосткам работники, перемешивающие выкипающий свекольный сок.
Впервые за очень долгую часть своей жизни выразившись не по-благородному, я схватился за прожектор, пытаясь остановить его наклон. Бесполезно. Я почувствовал, как ноги начинают отрываться от настила. Взгляд непроизвольно метнулся вниз, туда, где суетились люди, с такой высоты маленькие, словно вырезанные из бумаги солдатики. Меня замутило.
Раздался торопливый перестук сапог. Зубцова, бросив инструменты, кинулась ко мне через мост. Крепко схватившись за мою куртку, она потянула меня назад. Вместе мы с огромным трудом опустили прожектор на железные мостки, после чего со стоном сползли на настил.
– Идиот! – Зубцова, злая и раскрасневшаяся, трясущимися руками выбила из пачки папиросу. – А если б ты кого угробил? Кто ж так работает?
Она жадно закурила и, выпустив дым в потолок, вдруг протянула мне мятую, покрытую пятнами смазочного масла пачку.
– Но что прожектор не отпустил – молодец. Курить будешь? Не стесняйся, бери. Тебе за все это Стимофей Петрович такой штраф влепит, что не скоро еще деньги на курево появятся.
Подрагивающими руками я принял папиросу и жадно затянулся. Сквозь дым я разглядывал стоящего по другую сторону мостков начальника бригады, что-то торопливо пишущего в свой блокнот, и Ивана Паяло. Возможно, мне лишь показалось, но даже в царящей дымной полутьме на его лице читалось явное злорадство.
01100
В шесть часов вечера фабричный гудок отмерил окончание смены.
– Остроумов, за мной. – Появившаяся из клубов пара Зубцова с наслаждением расправила плечи. – Хорошо поработал, хорошо отдохнешь.
Следующий час мы провели в фабричной конторе, где мне готовили бумаги о заселении, выдавали пропуска и дозаполняли личное дело. Только после этого мы пересекли уже опустевший фабричный двор, направившись к четырехэтажным, черным от копоти рабочим казармам.
Деревянная дверь, уплотненная тряпками, тяжело распахнулась, и мы вошли в плохо освещенный сводчатый коридор. Внутри было нечем дышать: фильтры уличной вентиляции почти не работали, и печной дым рвался из тянущихся вдоль стен труб. Кругом дикое нагромождение какой-то мебели, досок, бочонков.
Проверка пропусков дежурным, узкая деревянная лестница. Через несколько пролетов – одинокая дверь: заглянув внутрь, я увидел огромный зал, занявший весь второй этаж. От начала до конца он был заставлен кроватями. Грязные, сбитые из дерева, лишенные всякого намека на белье, они занимали все место в зале, кроме узкого прохода. У некоторых кроватей стоял порой стул или сундук, но вещи в основном просто висели на вбитых в стену гвоздях.
Зал был полон людей, кто-то спал, раскинувшись на кинутой на доски грязной куртке, кто-то метался то ли в бреду, то ли в белой горячке, кто-то оживленно разговаривал, кто-то читал книгу. Людей в зале было набито, как в полицейскую камеру, а может, даже больше.
Выше – то же самое. Еще одна грязная деревянная лестница, еще один заполненный кроватями этаж.
– Что, интеллигенция, не нравится жилье? По лицу вижу, что не нравится. А ты привыкай. – Зубцова хмыкнула. – У тебя-то поди на квартире приказчицкой повольнее жилось? На простынях поди лежал да за столом сосновый кофий пил? Ну, уж извини, с этим туго у нас.
– А что, здесь все живут?
– Почему же все? Стимофей Петрович, например, в городе квартирует. Как и другие мелкие начальники. Мастера, конечно, снимают часто. А мы все здесь, куда деться? Или у тебя, может, секрет есть, как при той плате, что мы получаем, можно в приличном доме комнату снять? Ну, так поделись, а
