глаза Ариадны вспыхнули так ярко, что весь кабинет на миг утонул в синем свете.
Откинувшись в кресле, она медленно выпустила из тонких ноздрей струйки голубоватого дыма. Руки, до этого вцепившиеся в подлокотники, облегченно разжались.
– Виктор? Что вы здесь делаете? – Машина, наконец, увидела меня и, чуть помедлив, резко наклонила голову набок, чтобы продемонстрировать мне жест удивления.
– Зашел попрощаться с тобой. Меня не будет с неделю.
– Прощаться со мной? Но это нелогично. – Ариадна посмотрела на меня странно и, кажется, даже с жалостью. – Виктор, я же машина. Человек не должен, уходя, прощаться с механизмом, если у него нет серьезных проблем с адекватным восприятием действительности. Верно?
Злость подступала к горлу. Сжав зубы, я резко развернулся и вышел прочь из кабинета. Я успел сделать лишь несколько шагов, когда за спиной раздался стук каблуков, и на мое плечо легла рука из бронзы и фарфора.
Ариадна почти прижалась ко мне. От машины пахло маслом и железным теплом, свежестью крахмала платья и чистотой пара. Но во всем этом механическом аромате мне вдруг на долю секунды опять почудился тяжелый запах горящей кожи и паленых волос. Я вздрогнул.
– Наверное, я должна извиниться, Виктор. Сказанные мной слова могли задеть вас, хотя я того и не желала. Просто… Я не привыкла к такому поведению людей по отношению к себе. – На лице машины вдруг со щелчком появилась тонкая улыбка. – Да и вы сами в прошлый раз так себя не вели. Когда в Инженерной коллегии начали пропускать через мой мозг электрический ток, вы уходили спешно и без всяких прощаний, помните, Виктор?
Я сбросил ее руку с плеча и быстро пошел прочь от проклятого механизма. Я шел прочь, хотя больше всего хотел вернуться в кабинет, достать книгу с шифрами и навсегда запретить ей не то что говорить, но даже намекать на то, что произошло в Инженерной коллегии. Сзади не доносилось ни звука. Ариадна продолжала смотреть мне вслед.
01001
До фабрики я добирался в преотвратительном настроении. Помимо Ариадны этому способствовал и холодный, полный дыма пассажирский вагон, идущий на Фабричную сторону.
В столице нынче опять царило безветрие. Заводской дым густо застелил улицы, превращая дома вокруг в неясные, написанные углем силуэты. Выпавший было нарядный черный снежок снова обратился в грязь, и казалось, темное уныние охватило не только меня, но и весь мой любимый Петрополис.
Вагон встал. Прижимая к лицу потертый рабочий респиратор, я вышел на улицы Фабричной стороны и, пробираясь мимо шумящих громад цехов, еще с полчаса месил ногами густую, присыпанную углем и пеплом черную грязь.
Вот и фабрика Кошкина. Неотличимая от остальных, окруженная сотнями таких же краснокирпичных, окутанных клубящимся дымом силуэтов. Ее нельзя было назвать слишком большой, всего лишь тринадцать цехов. Не так уж и много для столицы. Они жались друг к другу, смыкались и расходились, образуя заваленные ящиками и мусором площади, сцеплялись паропроводами и галереями, проводами и узкими лестницами. Кругом суета. Кто-то шел с ночной смены, кто-то спешил на дневную. Грохотали везущие товар локомобили. Я шел через все это быстрым шагом, туда, где в самой дали, почти скрытый за черным дымом, стоял сахарный цех. Обветшавшее здание. Старое, гораздо более старое, чем остальные цеха. Это видно по тому, насколько черен от сажи его кирпич, и по огромным, в четыре этажа окнам: памяти о том странном и диком времени, когда Петрополис еще не обменял солнце на свет научного прогресса.
Я надел защитные очки и, выставив на них рабочий режим, шагнул прямо в темноту цеха. Шагнул и замер, с трудом заставив себя не отступить. Оглушительно били тысячи лезвий, ломаные силуэты рабочих метались в пламени котлов, исходящих паром и тяжелым дымом. Одежда мгновенно промокла от влаги. Здесь нечем дышать, и я сдернул респиратор, вдыхая приторный запах свекольной гнили, патоки и вонь грязной кипящей речной воды.
Река врывалась на завод по бесчисленным трубам, она напитывала котлы, вскипала и рвалась через неплотно пригнанные паропроводы, ее мутные воды несли по бетонным желобам грязную битую сахарную свеклу, которую проворно выхватывали рабочие, грузили по тачкам, чтобы вскоре вывалить в грохочущие ножами свеклорезки.
– О, а это что такое? Неужто обещанное пополнение прибыло? – Из горячего, освещенного огнем котлов облака дыма чертом вырвалась девушка в куртке механика. На ходу отбрасывая дешевую папироску, она шагнула ко мне, протягивая покрытую ссадинами руку.
– Зубцова. Ирина. – Невысокая, коротко стриженная, она быстро и небрежно пожала мне руку. На лице ремонтницы, рассеченном несколькими вполне обычными для ее должности шрамами, читалось легкое презрение. – Ты у нас, стало быть, тот самый бывший приказчик? Мне про тебя в конторе сегодня сказали. Велели присмотреть, пока не оперишься.
Девушка с усмешкой осмотрела меня с головы до ног.
– Ох, тяжело тебе здесь будет. Тут вещи потяжелее бумажек иногда в руки брать нужно.
– Мы болтать будем или все же работать? – Я холодно посмотрел на девушку, и та пожала плечами.
– Возможно, и будем. Если, конечно, не струсишь. Высоты не боишься? Прожекторы чиним сегодня. Вон там. – Она указала на идущие под крышей мостки, в десятке метров над нами. – После разрыва паропровода половина из них работать перестала. И да. – Она вновь с пренебрежением посмотрела на меня. – Очочки-то свои сними, интеллигенция. Тут стекла за пару минут запотевают, а лестницы прогнили насквозь. Грохнешься в свеклорезку и не заметишь. А кости твои мне потом доставать.
01010
Еще двое ремонтников ждали нас около ведущих под потолок лестничных пролетов. Первый из них, лысый старичок с подрагивающими руками, был начальником бригады Стимофеем Петровичем Торфом, второй же, заросший щетиной здоровенный малый, скорее напоминающий пойманного в рабочую куртку кабанчика, чем сотрудника фабрики, представился Иваном Паяло, после чего выразительно сплюнул, насмешливо глядя на меня.
Закинув на плечо сумку с инструментами, он первым начал подниматься наверх. Ржавая, никогда не видевшая ремонта лестница зашаталась под его немалым весом. Натужно заскрипели болты. Я приотстал, пропуская ремонтников вперед. Железные ступени опасно гнулись под ногами. Я замер на середине лестницы. Вверху виднелся далекий потолок цеха, внизу – грохочущие станки и чаны с вывариваемым соком сахарной свеклы.
– Значит, все-таки боишься высоты, интеллигенция?
Ступени сверху сыпанули ржавой трухой, и ко мне спустилась Зубцова.
Я промолчал. Не стану же я объяснять, что одно дело – нестись на локомобиле по качающимся от ветра невесомым мостам Верхнего города, сознавая при этом все инженерное совершенство их расчета, и совсем другое – вставать на проржавевший пролет
