– Мне ничего от тебя не надо! – Она швырнула в него сверкнувшие на лету бриллиантами серьги. – Забирай свои поганые стекляшки.
Серьги ударились о его голую грудь и упали на пол.
Элис ринулась к двери лифта. Николас Паллиадис протянул руку, чтобы остановить ее, и схватился за край распахнутого на спине платья. Он дернул ткань на себя. Нейлоновые нитки, использованные Руди Мортесьером для пригонки сложных зеленых деталей кроя, порвались с протяжным треском, и россыпи стеклянных бисеринок полетели в разные стороны, как брызги фонтана.
Элис впрыгнула в кабинку лифта, придерживая перед платья, готового свалиться с нее.
Паллиадис выругался на смеси разных языков. Он ринулся было за ней, но двери лифта неумолимо закрылись под мелодичный звон колокольчиков.
Элис принялась нажимать на кнопки внутренней панели. Пока лифт спускался, она слышала громкий топот – это Паллиадис мчался вслед за ней по лестнице.
Ей удалось надеть туфли и натянуть на порванное платье атласное вечернее пальто. При каждом движении маленькие каскады бисера проливались на пол кабины лифта. Как только лифт остановился и створки двери поползли в стороны, Элис устремилась наружу, пробежала мимо охранника в холле и выскочила на авеню Фош.
Тротуары были белы от выпавшего снега. Проваливаясь в снег и поскальзываясь, Элис ринулась вниз по улице, в любую минуту ожидая услышать голос Николаса Паллиадиса, приказывающего ей остановиться.
Неожиданно из темноты вынырнули автомобильные фары. Машина притормозила, стекло на двери со стороны водителя поползло вниз.
– Что случилось? – Мужчина говорил по-английски. Машина медленно катила рядом с Элис, невольно ускорившей шаги. – Могу ли я чем-нибудь помочь? – У него были правильные черты лица и обезоруживающая улыбка. Говорил он с американским акцентом. Тут как тут. Будто поджидал ее.
Элис остановилась, дрожа на холодном ветру. Мужчина в машине наклонился над передним сиденьем и в следующую минуту протянул ей бумажник с удостоверением личности. Его проницательные голубые глаза разглядывали растрепанные волосы Элис, усыпанную бисером кайму вечернего платья, выглядывавшего из-под пальто, ноги без чулок в промокших атласных туфельках.
– Меня зовут Кристофер Форбс, – проговорил он спокойно. – Корреспондент американского журнала «Форчун». Послушайте, если вы не побоитесь сесть в машину, я отвезу вас, куда пожелаете.
Элис одной рукой отвела от лица развевающиеся волосы и наклонилась над документом. На авеню Фош было темно, но она смогла рассмотреть на карточке прессы изображение решительного, приятного лица. Еще одна фотография была на американских водительских правах. Он не лгал ей.
Элис дрожала, кутаясь в атласное пальто, но зубы ее выбивали дрожь не только от холода.
– Я не боюсь, – сказала она и скользнула в распахнутую дверцу машины.
5
Персонал Дома моды Мортесьера во время дневного перерыва собрался в комнате отдыха и сидел перед телевизором: из Лезоль транслировали шоу мод Тьери Мюгле. Весенние фасоны этого кутюрье производили очень неплохое впечатление, то и дело раздавались восторженные аплодисменты зрителей, наблюдавших за шоу с ротонды гигантского парижского комплекса, которые подхватывались швеями Мортесьера.
Жиль работал с манекенщицами Айрис и Элис в своей комнате.
– Кто там теперь? – прошептала Айрис, обращаясь к Элис, когда до них донеслись восторженные возгласы из комнаты для отдыха.
Эфиопской манекенщице не терпелось присоединиться к числу зрителей; Айрис следила за показами парижских кутюрье с таким же энтузиазмом, с каким смотрела международные матчи по футболу.
Элис украдкой бросила взгляд на Жиля. Настроение молодого дизайнера оставляло желать лучшего. В той или иной степени они все еще не оправились от эмоционального взрыва, происшедшего за день до этого, когда Жиль осторожно сообщил Руди Мортесьеру о своем уходе.
Когда Айрис вновь зашептала что-то, Элис предостерегающе подняла руку. Им обеим не помешал бы перерыв, но сейчас лучше не выводить из себя Жиля.
На обеих манекенщицах были практически идентичные версии белого легкого костюма из весенней коллекции Мортесьера. Жиль дорабатывал мелкие детали.
Когда швеи у телевизора, работавшего на первом этаже, в очередной раз ахнули, Айрис не выдержала.
– В этом году Тьери, должно быть, просто фантастичен, – простонала она. – Я обожаю его модели. Он на голову выше Кристиана Лакруа, Унгаро… всех их.
Болтовня Айрис переполнила чашу терпения Жиля. Он бросил карандаш и опустил голову в ладони.
– Извини, что отрываю тебя от интересного зрелища, Айрис, – произнес он с уничтожающим сарказмом. – Разумеется, у тебя есть дела поважнее. Ступай и сиди перед телевизором до тех пор, пока шоу Мюгле не закончится и ты не присохнешь к спинке стула!
Айрис еще колебалась, однако снизу донесся новый взрыв аплодисментов. Она приняла виноватый вид, показала Жилю язык у него за спиной и выскользнула из комнаты.
Жиль утомленно протер глаза.
– Они просидели там все утро, убивая время. Как типично для этого проклятого места!
Он говорил правду – служащие ателье устроили необычайно длинный перерыв, что никогда не позволили бы себе, будь Руди на работе. Однако босс находился дома, сказавшись больным, и, по последним сведениям, обзванивал своих парижских кутюрье, сообщая им об ужасном предательстве Жиля.
Подперев голову руками, Жиль без всякого выражения смотрел на свой заваленный бумагами чертежный стол. Скорбные вопли Руди разносились вчера по всему зданию, когда он наконец сообщил боссу о своем решении перейти на работу в новоявленный Дом моды Лувель, приобретенный недавно американцем Джексоном Стормом.
– Я всегда знал, что ты собираешься покинуть меня!
Совсем обезумев от горя, Руди не мог сам вести машину и отправился домой на такси. На следующее утро в девять часов его слуга позвонил, чтобы сообщить, что господин Мортесьер не явится на работу. В сущности, он мог отсутствовать целую неделю. Жилю передали, чтобы он в отсутствие Руди завершил и так задержавшуюся весеннюю коллекцию. Благородный жест, но никто не знал, причастен ли к нему Руди. Неизвестно даже, проявил ли он к этому сколько-нибудь значительный интерес.
– Айрис скоро вернется. Она не может пропустить ни одного показа мод. – Элис действительно сожалела о ветреном поведении Айрис, однако считала, что Жиль слишком близко к сердцу принимает такие пустяки. А после объявления о своем уходе стал еще чувствительнее.
– Теперь мне уже все равно. Я знал, что оставаться здесь будет невыносимо. – Жиль поднял голову и в отчаянии огляделся вокруг. – Здесь невозможно работать! Только Руди все это по душе.
