кто-то жил, были какие-то не те семьи, что знал Венславский, и все были насчет поведения совершенно шелковые. Он нанял крестьян для стройки и условился, сколько заплатит, если к следующему приезду все заросли будут выкошены. Когда мы приехали через неделю, работа шла полным ходом, а трава была выкошена даже между деревьями. Из чьего-то коровника вытащили грязных и обчирканных косами чугунных львов и поставили на прежнее место на крыльце. Мое участие ограничилось тем, что одна и та же крестьянка дважды продала мне по кузовку свежих огурцов, которые я тут же, сидя в машине, большей частью и съел, на вопросы Венславского, не хочу ли их хоть сполоснуть, отвечая удивленным взглядом.
– Ну как вообще дом? – спросила меня дома Лида.
– Идеальное местечко, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Особенно хорошо, если это мысли о самоубийстве.
– Что там, стены, что ли, кровоточат?
– Да так как-то все. Грустно. Прогуляемся, может?
Она положила босую ногу на стол и пошевелила пальцами.
– Не хочу.
– Чего это?
– Слишком жарко. И холодно.
Мы препирались так еще какое-то время, и только когда опять невозможно устали, Лида хлопнула себя по лбу и сказала:
- Забыла! Тебе ж телеграмма!
Она протянула открытый конверт. Старик писал, что прибывает гробовозом субботу вечером встречу похерить приготовить вещи говиться отправляться немедленно.
– Уезжаете скоро?
– Видимо. Приедет послезавтра. Ты же и сама прочитала.
Лида развела руками:
– Разве любопытство – это грех?
Мы пошли ужинать. В крошечной кухоньке стояла огромная, вся увитая колоннами, райскими цветочками и пухлыми херувимами печь, равномерно выкрашенная какими-то прежними жильцами бледно-зеленой краской. Дымоход печи давно заварили, и теперь она просто укоризненно занимала место. Еще на кухне стоял стол и имелось свободное пространство, где прекрасно поместился бы носовой платок, если его сложить хотя бы вчетверо.
Я похлопал Лиду по ладони:
– Ну не грусти, может, где-нибудь подстрелят, и тебе не придется меня терпеть.
– Как же, подстрелят. Уже один раз подстрелили, ничего хорошего не вышло.
– Я в этот раз лучше постараюсь.
На следующий день к нам зашел Венславский.
– А я к вам из Клинического поселка. Шел мимо, дай, думаю, зайду…
– Ладно заливать, вы же из Берлина приехали, я знаю.
Венславский замялся и вытащил из кармана коробочку духов.
– Ну уж с вами и сюрприза не сделаешь.
Лида расцеловала и его, и меня, и, конечно, саму коробочку. Потом мы решили втроем сходить в кино. Смущенный Венславский вышел подождать нас во дворе, пока мы собирались. Я попробовал поддержать Лиду, пока она надевала непослушный ботинок, но почему-то шагнул не в ту сторону и чуть было не наступил на сваленные в углу стопки бумаг. Крутанулся и ненароком въехал с размаху в шкаф. Шкаф качнулся и чуть не повалился на пол. В последний момент я обхватил его обеими руками, и он только немного сдвинулся в сторону.
– А ты говорила!
– Что я говорила?
– Вот и я об этом.
Стояла уже настоящая жара. По краям луж лежали густые перины пуха с тополей. Я шел в пиджаке и потел, как свинья. В кино давали отвратительную чепуху под названием «Главное быть счастливым». Лучшей частью представления было то, что по дороге я зашел в аптеку и насыпал себе за ворот на вспотевшую спину талька за какие-то смехотворные 5 рублей. Мы попрощались у ратуши, и Венславский, насвистывая, пошел дальше куда-то по своим делам, пока мы смотрели ему вслед.
– Ну ничего, ты возмужаешь, приоденешься и не хуже будешь выглядеть.
– Да с чего ты взяла, что я хочу?
– Ну ладно, ладно, чего уж. Я так просто. Вот купим тебе пиджак нормальный, и заживешь.
Когда мы вернулись, дверь в квартиру была отперта. За столом возле окна восседал старик. Он разулся, и из-под стола были видны его недостающие до пола короткие ноги в шерстяных носках.
–Это как понимать, –спросил я и оглядел дверной замок.
Лида беззвучно сказала «драсьте» и чуть присела.
–Это я отмычечкой, не пугайтесь, –старик вместо приветствия начал сгребать мои бумаги, которые успел разложить на столе. – Давайте-ка сразу, пока не разделись, и пойдем. Чего ждать.
– Чайку, может, –спросила Лида.
– Да, чайку хоть выпейте, с дороги-то.
Старик явно чаю не хотел, но только опустился обратно за стол. Я разулся, повесил в шкаф мокрый пиджак. Старик что-то черкал на листах. За стенкой запыхтел чайник.
– Куда едем?
– В Барсуки. Знаете что, Лидия Кирилловна, не могли бы вы мне пуговицу вот тут пришить, третий день без нее хожу.
– В Барсуки?
– Да не те, другие. Чего орать сразу. У них тут много Барсуков.
– Что на этот раз?
Старик неодобрительно посмотрел на меня:
– Обычное дело, я вам по дороге расскажу.
Лида принесла нам чаю, и мы кое-как уселись. Говорить с Лидой в присутствии старика было неудобно, так же неудобно было говорить и со стариком в присутствии Лиды. Поэтому мы просто молчали и с разной громкостью прихлебывали, а Лида пришивала ему пуговицу. Старику эта неловкость не доставляла никаких видимых проблем, он прихлебывал громче всех и разглядывал комнатку.
– А что это у вас за штучка? – спросил он и показал куда-то нам за спины.
На стенке за шкафом действительно что-то виднелось. Лида подошла рассмотреть поближе.
– Да это ангел!
Я тоже подошел. Это была старая рождественская картинка, покрытая лаком и местами выпуклая. Раньше ее заслонял шкаф, но из-за моего утреннего толчка теперь ангел показался на свет.
–У меня был такой дома, – сказал я. – Следил, чтобы я хорошо ел.
– Правда? – спросила Лида.
–Правда, чего мне врать.
–У меня, –она запнулась, а потом засмеялась, –у меня точно такой же был. Вот один в один такая же картинка!
– Да это из «Мюра и Мерилиза» картонаж. Такие много у кого были, – сказал старик, но заметив, что это не вызвало никакой реакции, покхекал в кулак и начал шелестеть бумагами.
– Знаешь что, – сказала Лида. Но я не успел ей ответить, как она обняла меня и зашептала на ухо что-то не слишком разборчивое. Старик бросил на нас взгляд и тяжело вздохнул. Потом он слез со стула и быстро пошел к выходу:
– Зайду-ка я к Навроцкому повидаться. А вас жду через час на вокзале.
2.
