Читаем без скачивания Король живет в интернате - Владимир Добряков

— На Замковой.

— Вот как! Недалеко от меня. Знаешь улицу Мечникова? Я там живу.

Андрей знал эту улицу, но промолчал. Раиса Павловна еще спросила о том, где работает его мать, по сменам или только днем…

Этот разговор оставил неприятный осадок. Уж не собирается ли воспитательница прийти к ним домой? Ну и пусть! Разве он что плохое делал? — подумал было Андрей — и осекся.

Внимательно глядя в окно трамвая, Андрей старался отогнать неприятные мысли. А дома и совсем забыл о них. Встретила его Нинка, подушила ручонками, почмокала в щеку и сказала:

— А тебя мальчишка спрашивал! Голова вот такущая. — Она широко развела руки.

Андрей сразу посерьезнел. Васек спрашивал. Это неспроста. Значит, Зубей ждет его.

Посидев немного и выпив наспех чашку чаю, чтобы не очень огорчать мать (она, как и в прошлую субботу, напекла ради него пирогов), Андрей взял на всякий случай альбомчик с марками и побежал к Зубею.

Не ошибся: Зубей его поджидал. И снова на столе у него Андрей увидел арбуз.

— Здорово, интернат, — подставляя для гостя стул, сказал Зубей. — Садись! Наворачивай! — Он отрезал толстый, хрустнувший под ножом ломоть арбуза, протянул его Андрею. — Рассказывай!

Впрочем, слушать рассказ Андрея он, как видно, не имел ни малейшего желания. Закурив, с минуту пытливо, прищурившись, смотрел на Андрея, евшего арбуз, потом щелчком желтого прокуренного ногтя стряхнул пепел и спросил:

— Ну, изучил филателию?

Андрей кивнул. Полез в карман за альбомом.

— Вот, проверь. О любой марке спроси…

— Ладно, — небрежным жестом руки остановил Зубей. — Теперь, малыш, слушай. Разговор будет серьезный…

Это было так…

Сначала Нинка очень огорчилась, когда Андрей сказал, что не хочет идти в кино. Она собиралась даже заплакать, но раздумала. На улице светит солнышко, а небо такое нарядное, будто нарисовано ее толстым синим карандашом. И белые голуби кругами по нему летают. Ну, как тут заплачешь! Нет, лучше попить чаю и побежать с девочками на улицу. Будут играть в классы или больницу.

За столом Нинка трещала, как сорока:

— Мама, а коровы тоже болеют ангиной? А лошади?.. А почему я не видела лошадей с завязанной шеей?.. Мама, ну почему?

Ирина Федоровна сказала с досадой:

— Хоть минутку, Нина, помолчи. Голова от тебя идет кругом… Андрюша, еще чаю налить?

Андрей рассеянно перекатывал ложечкой вишню в блюдце с вареньем.

— Чаю тебе налить? — повторила Ирина Федоровна.

Он поднял голову.

— А? Чаю?.. Налей… Хотя не надо, больше не хочу. — И опять погрузился в свои мысли. Мать видела: он чем-то озабочен, и ей хотелось расспросить его, узнать, дать совет, если нужно. И еще хотелось прижать его непокорную, упрямую голову к груди, погладить по волосам. Давно, давно не ласкала она его. И сейчас не решилась. Лишь спросила участливо:

— Ты о чем задумался, сынок?

— Да так, ни о чем, — сказал он, поднимаясь из-за стола. В передней надел фуражку и, подумав секунду, проговорил, глядя в сторону: — Я пошел… Погуляю.

А через полчаса в дверь постучали. Ирина Федоровна, вышедшая из кухни открыть, узнала в маленькой, симпатичной женщине с пышными волосами и чуть, курносым, вздернутым носиком воспитательницу интерната Раису Павловну. В первую минуту Ирина Федоровна перепугалась — решила, что Андрей натворил что-то в школе и теперь пришли жаловаться на него. Однако Раиса Павловна, увидев на ее лице это испуганное выражение, поспешила успокоить: пришла просто так, познакомиться. Это ее обязанность — знать, в каких условиях живут дома ее воспитанники.

— Ничего живем, спасибо, — все еще волнуясь, заговорила Ирина Федоровна. — Комната у нас, правда, одна… Вы проходите, пожалуйста… Но, как видите, и просторная, и сухая… Садитесь, прошу вас. Вот на стул, пожалуйста. Или на диван, помягче…

Раиса Павловна улыбнулась:

— За мной не ухаживайте. Не из робких. — Она сняла с себя теплый жакет, повесила его в передней. Прошлась по комнате, оглядела все, сказала: — Хорошо у вас. А где спит Андрей?

— Вот здесь, на диване, — ответила Ирина Федоровна. — Это его место. А мы с дочкой на кровати, вместе пока.

— Сколько же вашей дочке лет? — посмотрев на седеющую женщину, спросила Раиса Павловна.

— Шестой пошёл от июня. Еще маленькая… — Подумав, Ирина Федоровна сказала: — Наверно, удивляетесь, откуда у пожилой женщины пятилетняя дочка? Приемная она у меня, Ниночка. От покойницы Любы, сестры моей, осталась. Четвертый год живет. Хорошая девочка. Смышленая, добрая, а уж веселая! С ней не заскучаешь. Рисовать очень любит.

Ирина Федоровна достала Нинкины рисунки. Воспитательница с улыбкой рассматривала их, а сама ждала, когда же собеседница заговорит о сыне. Ведь именно из-за Андрея она пришла сюда сегодня, в воскресный день. Пришла, обеспокоенная его вчерашними такими безразличными и холодными словами, сказанными о матери.

— Забавные рисунки, похвалила она. — А скажите, Андрюша хорошо относится к сестренке?

— Да, любит ее. Не обижает.

— И вы довольны им? Он — заботливый сын? Помогает вам?

Ах, много ли надо, чтобы разбередить свежую материнскую рану! Больно было рассказывать Ирине Федоровне о сыне, но не могла удержаться, не пожаловаться.

— Неладно у меня с ним, — вздохнула она тяжело. — Неладно. Вся душа изболелась. И так и этак пробовала подходить — не получается. Чужой, недобрый. Я для него — никто. Заболей, слезами умойся — не пожалеет, не подойдет. И все с тех пор, как узнал, что я ему неродная.

— Вы ему неродная? — переспросила Раиса Павловна.

Ирина Федоровна сжала губы, чтобы унять их дрожь. Выговорила:

— Что же из того, что неродная?.. Я же ничего для него не жалела, все отдала… Эх, такая, видно, горькая моя судьба. Вспомнить страшно, как жизнь потрепала. Чего я только не перенесла…

И снова задрожали у нее губы.

— Успокойтесь, — сказала Раиса Павловна. — Если вам тяжело, не надо рассказывать.

Ирина Федоровна, казалось, не слышала ее. Помолчав, справилась с волнением и уже более спокойным голосом продолжала:

— Как раньше жила — долго рассказывать. Скажу только, что было нас у матери четверо. Все девочки. Я старшая. Сколько в детстве ни помню себя — все была в няньках. Только Оришу вынянчила, Любушка родилась. Не успела она подняться — появилась Наташа. В школу ходить не пришлось. Не до учебы. Хорошо хоть потом читать да писать выучилась. В тридцатом году замуж вышла. Повезло мне. Золотой попался человек. За всю нашу жизнь, до самой, значит, войны, не сказал мне Василий Никитич плохого слова. Хороший был человек. Был… Пришла война, все перевернула. Все отняла. В ту пору, как начал немец подступать к городу, решила я вместе с другими податься на восток. Андрюше тогда десять было, Олюшке — восемь лет. И не большие ребята, и не малые. Собрали мы, помню, вещички и пошли на завод, где муж до войны работал. Там и грузились. Втиснулись в вагон, расположились кое-как, да скоро и тронулись. Темно, дождь льет, колеса стучат. Поугомонился народ, поутих, и мои ребятишки прикорнули… В последний разочек…

Ирина Федоровна вытерла кулаком слезу, помолчала.

— А ночью самолеты налетели фашистские. Поезд остановился. Гудят вверху, завывают. Жуть. Белую ракету бросили. Стало видно, как днем. Тут закричали, чтобы выбегали из вагонов, бежали в поле, прятались. Заволновался народ. Крик, шум, дети ревут. Я Андрюше и говорю: «Беги, сынок, с Олечкой. Ложитесь там». А Оленька заплакала, вцепилась в меня ручонками: «Не пойду, мама, боюсь». Я прикрикнула на нее. Они и побежали. А я у вагона осталась помогать. Детишек малых принимала, стариков ссаживала. А он уже летит, воет, стервятник. Только кинулась я от вагона — слышу: взрыв. Потом ближе — второй. Кто-то рванул меня за руку: «Ложись!» А тут и еще взрыв. Третий… Этим и накрыло их…

Голос ее оборвался. Уже не вытирая слез, катившихся по щекам, она отвернулась к окну.

— Хоть бы что-нибудь осталось от них, — почти шепотом продолжала она. — Точно и не было у меня деток. Ни Андрюши, ни Оленьки… Как все вынесла, пережила — до сих пор удивляюсь, — повернулась она к Раисе Павловне. — Мужу с полгода не сообщала о детях. А потом написала. Да, видно, напрасно написала. Через три месяца пришла о нем похоронная. Может, оттого и сложил свою голову, что сердцем ожесточился и не поберегся от пули.

Кончилась война, а у меня никого, ничего, пусто. Была семья, и нет. Новую заводить поздно. И надумала я сыночка взять на воспитание. Поговорила где нужно, дали мне адрес Дома ребенка. Прихожу. Хорошая заведующая, очень душевная женщина. Поплакала я у нее, рассказала про свою жизнь. «Не уберегла, говорю, детей. Ни Оленьку, ни Андрюшу». А заведующая и говорит: «А у нас есть Андрюша, круглый сирота. Только плохонький он. Воспаление легких перенес». — «Дайте, говорю, мне его. Вместо сына будет». — «Да посмотрите сначала». Принесли, показали. Маленький, худой, страшненький. Как только в нем душа держалась!