Читаем без скачивания Последнее искушение Христа - Никос Казандзакис

– Подкрепись, бедняга, – сказал со смехом и верзила в зеленом тюрбане, – А то как наступит твой черед и ты войдешь туда, как бы нам, мужчинам, не пришлось тогда стыдиться за тебя!

Но Сын Марии только густо покраснел, опустил голову и молчал.

– И этот тоже видит сны, – сказал старик, вытряхивая из бороды крошки и остатки крабов. – Клянусь святым Вельзевулом, вот увидите: сейчас и этот встанет и уйдет!

Сын Марии вздрогнул и огляделся вокруг. А может быть, действительно прав был молодой индиец и все это – двор, гранатовое дерево, жаровня, куропатка, люди – все это только сон? Может быть, он все еще спит под кедром?

Он оглянулся, словно ища помощи, и увидел, что у входа, возле мужского кипариса, неподвижно стоит облаченная в полный стальной доспех его орлиноглавая спутница, и впервые при виде ее почувствовал облегчение и уверенность.

Старик вышел, тяжело дыша, и в комнату вошел верзила в зеленом тюрбане. Через несколько часов подошла очередь юноши с золотыми браслетами на лодыжках. Затем наступил черед старика с янтарными четками. Сын Марин остался ожидать во дворе в полном одиночестве.

Солнце уже клонилось к закату. Два облака, плывшие по небу, остановились, нагруженные золотом. Редкий золотистый иней упал на деревья, на людские лица, на землю.

Старик с янтарными четками вышел, на мгновение задержался на пороге, вытер глаза, нос и губы, с которых капала слюна, и, ссутулившись, поплелся к выходу.

Сын Марии встал, обернулся к мужскому кипарису. Его спутница уже изготовилась идти следом за ним. Он хотел было заговорить с ней, попросить: «Подожди меня за дверью, я хочу остаться один, я не убегу», но знал, что слова его окажутся тщетными, и промолчал. Юноша затянул пояс, поднял глаза кверху, увидел небо, чуть помедлил, но тут из комнаты раздался раздраженный хриплый голос: «Есть ли там еще кто-нибудь?! Пусть войдет!» Это звала Магдалина. Юноша собрал все свои силы и направился на зов. Дверь была наполовину прикрыта, и он, содрогаясь, вошел внутрь.

Магдалина, совершенно нагая, вся в поту, с разметавшимися по подушке волосами цвета воронова крыла, лежала навзничь на постели, закинув руки за голову и повернувшись лицом к стене, и зевала. Она уже устала спозаранку бороться с мужчинами. Ее тело, волосы и ногти источали запахи всех народов, а плечи, шея и груди были сплошь покрыты укусами.

Сын Марии опустил глаза. Он остановился посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. Не поворачивая лица от стены, Магдалина неподвижно ждала, но так и не услышала ни сопения самца, ни шороха раздевающегося мужчины, ни прерывистого дыхания. Она испугалась, резко повернулась к нему лицом – и тут же закричала, схватила простыню и завернулась в нее.

– Это ты?! Ты?! – закричала она и закрыла ладонями губы и глаза.

– Мария, – ответил он. – Прости меня!

Хрипло, надрывно, словно раздирая все голосовые связки, раздался смех Магдалины.

– Мария, – снова сказал юноша. – Прости меня!

Тогда она вскочила на колени, плотно завернутая в простыню и подняла руку, зажатую в кулак.

– Ты за этим пришел ко мне, парень?! Для того ты затесался между моих любовников, чтобы посмеяться надо мной и заявиться ко мне в дом? Чтобы положить сюда, на мою жаркую постель, страшилище – своего Бога?! Ты опоздал, слишком опоздал, парень, и Бога твоего я не желаю – Он сжег мне сердце!

Магдалина говорила, стеная, а ее грудь яростно вздымалась и опускалась под простыней.

– Он сжег мне сердце… Сжег мне сердце… – снова простонала она, и две слезы скатились и повисли на ее длинных ресницах.

– Не кощунствуй, Мария. Это я виноват, а не Бог. Потому я и пришел просить прощения.

Но Магдалину прорвало:

– У твоего Бога такая же морда, как у тебя! Вы для меня одно и то же, и разницы между вами я не вижу. Если как-нибудь ночью мне случается думать о Нем – да будут прокляты эти часы! – Он является во тьме не иначе, как с твоим лицом, а если случается ненароком столкнуться с тобой, я вижу, как Бог бросается на меня!

Ее кулак взвился в воздух.

– Оставь Бога! – крикнула Магдалина. – Ступай прочь! Одно только убежище, одно только утешение осталось у меня – грязь! Одна только и есть у меня синагога, где я могу помолиться и очиститься, – грязь!

– Мария, выслушай меня, позволь мне сказать. Не мучь себя. Для того я и пришел, сестра, чтобы вытащить тебя из грязи. Много за мной грехов, потому я и иду в пустыню искупить их. Много за мной грехов, но самый тяжкий из них – твои несчастья, Мария.

Магдалина в бешенстве выставила острые ногти навстречу нежданному гостю, словно желая разодрать ему щеки.

– Какие еще несчастья?! – взвизгнула она. – Мне хорошо, лучше некуда, и нет ни малейшей нужды в сострадании твоей святости! Я борюсь одна, совершенно одна, и не жду помощи ни от людей, ни от демонов, ни от богов. Я борюсь за избавление и добьюсь избавления!

– Избавления от чего? От кого?

– Во всяком случае, не от грязи. Да будет она благословенна! На нее – все мои надежды! Грязь для меня – путь к спасению.

– Грязь?

– Да, грязь! Позор, зловоние, эта постель, вот это мое тело, искусанное, изгаженное всей слюной, всем потом, всеми нечистотами, которые только есть в мире! Не смотри на меня так, глазами возжелавшего агнца! Не смей приближаться ко мне, трус! Я не желаю тебя, ты мне отвратителен! Не подходи ко мне! Чтобы забыть одного-единственного мужчину, чтобы избавиться от него, я отдаюсь всем мужчинам!

Сын Марии опустил голову.

– Это я виноват, – мучительно повторил он, стягивая опоясывающий его ремень, забрызганный кровью. – Это моя вина. Прости меня, сестра. Я сполна заплачу свой долг.

Дикий смех снова вырвался из груди у женщины.

– «Это я виноват… Это я виноват, сестра… Я спасу тебя», – блеешь ты страдальческим голоском, вместо того чтобы поднять голову и мужественно глянуть правде в лицо! Ты возжелал моего тела, но не решаешься сказать этого и потому занялся моей душой: хочешь, дескать, спасти ее! Какую душу, знахарь? Душа женщины – ее плоть, и ты это знаешь, знаешь, но у тебя не хватает смелости взять эту душу руками и приласкать ее! Приласкать и спасти! Ты вызываешь у меня только чувство жалости и отвращения!

– Семь демонов пребывают в тебе, бесстыжая! – воскликнул юноша с горящим от стыда лицом. – Семь демонов – прав был твой злополучный отец!

Магдалина вскочила, гневно собрала руками волосы, яростно свернула их в узел и завязала красным шелковым шнуром. Некоторое время она молчала.

– Это не семь демонов, Сыне Марии, не семь демонов, а семь ран, – произнесли наконец ее губы. – Запомни: женщина – это израненная лань, и нет у нее, горемычной, иной радости, как зализывать собственные раны.

На глаза Магдалины выступили слезы. Она резко подняла руку, смахнула слезы ладонью и сказала со злостью:

– Зачем ты пришел сюда и стал у моей постели? Чего тебе надо? Уходи!

Юноша шагнул к ней.

– Вспомни, Мария: когда мы были малыми детьми…

– Не помню! Что ты за мужчина? Снова будешь нести чушь, и не стыдно тебе? Ты так никогда и не отважился остаться наедине с самим собой, не нуждаясь ни в ком: все держишь за юбку то мать, то меня, то Бога! Не можешь остаться один, потому что тебе страшно. Не решаешься смело взглянуть ни на собственную душу, ни на собственное тело, потому что тебе страшно. А сейчас направляешься в пустыню, чтобы спрятаться там, спрятать в песок свою морду, потому что тебе страшно! Страшно, страшно, злополучный! Ты вызываешь у меня только чувство жалости и отвращения, и, когда я думаю о тебе, сердце мое разрывается.

Она не выдержала и разрыдалась. Яростно вытерла глаза, но краска все же потекла с них вместе со слезами, пачкая простыни.

Сердце юноши дрогнуло. О, если бы не страх перед Богом! Он схватил бы ее в объятия, вытер ей слезы, погладил по волосам, успокоил и забрал с собой!

Действительно, если он мужчина, то именно так и должен поступить – должен спасти ее. Ни к чему молитвы, посты, затворничество в обители: разве это нужно ей, разве это может спасти женщину? Взять ее из этой кровати, забрать с собой, открыть мастерскую где-нибудь в далекой деревне и жить с ней как муж с женой, производить на свет детей, страдать и радоваться, как все люди… Таков путь к спасению для женщины, таков путь к спасению и для мужчины вместе с ней, и другого пути нет!

Уже наступала ночь. Где-то совсем далеко прогремели раскаты грома, блеснувшая в дверной щели молния вспыхнула и погасла на бледном, как полотно, лице Марии. Новые раскаты грома раздались уже совсем близко. Тяжко дышащее небо нависло низко над землей.

Юноша почувствовал вдруг страшную усталость, колени у него задрожали, и он сел, скрестив ноги, на пол. Тошнотворный запах ударил в ноздри. Чтобы не вырвать, он схватился за горло – пахло мускусом, потом, козлом.

В темноте прозвучал голос Марии:

– Отвернись! Нужно зажечь светильник. Я голая.