Иногда мне интересно, что бабушка подумала бы о цифровом веке. Конечно, трудно погрузиться в широкополосную сеть без криков и крайностей.
Она бы, вероятно, просто вздохнула и назвала все это дурацким. Что является заслуживающим осуждения, учитывая то, что она думала о всей человеческой расе.
Мне было весело выбирать Грейвсу футболки. Я заказала для него мишень Капитана Америки, и футболку, у которой был огромный динозавр и лазеры, экранированные на нём с кричащей надписью «Берегись! У этого велоцираптора
[9]
есть световой меч!». Это заставило меня смеяться, и я прикрыла рот ладонью, пытаясь приглушить себя, потому что Грейвс бормотал и шевелился в кровати. Плюс, несколько простых черных футболок большого размера, не среднего, в случае, если он вырастет еще больше. Из-за превращения в лупгару он стал шире в плечах.
Я знала его размеры с прошлого шопинга в другой Школе. Прежде чем он пошел в город с оборотнями и снарядился всем. Возможно, они бы взяли его здесь, но на всякий случай я заказала ему носки, а также боксёры. Он казался худощавым, когда я встретила его, но, полагаю, он изменился.
Я сидела, задаваясь вопросом, заказать ли ему спортивную чашку — ну, для спарринга и всякой фигни, но мне пришлось вступить в спор со смущающим фактором — когда постучались в дверь. Вежливые три стука, пауза, еще два стука.
Что теперь?!
Медальон моей матери резко охладился. Я заставила себя встать из офисного стула. Он немного заскрипел, скользя по пластмассовому коврику, который кладут, чтобы спасти ковры от колесиков. Затем аромат ударил меня, и я, сгорбленная, замерла.
Апельсины и воск. Вкус скользнул по языку, достигая и касаясь того места позади горла, где жила жажда крови, прямо в то место, которого нет у обычных людей. Вкус, который предупреждает меня об опасности или странности прямо за углом.
Я поглядела на кровать. Грейвс лежал на своей стороне, свернувшись, как будто я была все еще там, обнимая свою подушку. Я с трудом сглотнула, хотя и не хотела делать этого, учитывая вкус во рту. Мои пальцы сцепились на складном ноже и выпрямились.
Я чувствовала себя смешно. Это был, вероятно, учитель или кто-то ещё. Или Спиннинг, или даже Бенжамин.
Ты знаешь, что это не так, Дрю. Не смей открывать ту дверь.
Тонкие, синие линии защиты показались в поле зрения в голове. Раньше я не понимала, что другие люди не могут видеть их, пока мне не исполнилось десять. Я также помню один случай. Я пришла домой, плача, из школы, потому что дети дразнили меня, и губы бабушки сжались вместе, как тиски. Ее неодобрение поразило меня, как волна, и я должна была признать, что, если я хотела, чтобы дети терпели меня, мне не следовало слушать их тайны, даже если я думала, что все могут проворачивать то же, что и я, и просто не выдавать секрет.
Никто не знал об этой проблеме. Это позволяло им знать то, что знала я.
Люди ненавидят это. А ненавидят, потому что боятся. В Америке есть места, где... но не важно. Они слишком ужасны, чтобы думать о них.
Бабушка хорошо знала жизнь, и должна была позволить мне учиться на горьком опыте. «Поскольку по-другому просто нельзя, если ты рождена с даром», — говорила она. И была права.
Я теребила выпуклость на складном ноже и нервно следила за дверью. На ней был засов, даже если у кого-то были ключи от четырех или пяти замков. У двух из замков не было внешней замочной скважины, так что всё было в порядке.
Но... Господи, кто-то был у моего окна и у двери? Я могла сказать, что кто бы там ни был у двери — для меня это не означало ничего хорошего. Защита многое сказала, вспыхивая и искрясь. Когда она снова соединилась, синие линии тревожно бегали под поверхностью видимого.
Еще один аромат прорезался сквозь комок восковых цитрусов, заполняя мой нос так, что глаза защипало и жгло.
Теплые духи и пряности. Запах ярости, похожий на шелк и ботинки на высоких каблуках с крошечными жеманными кнопками по бокам. Длинные волосы и порочный смешок.
Какого чёрта она здесь делает?
Грейвс что-то пробормотал, как будто у него был дурной сон. Тишина становилась более интенсивной, и ручка двери покачнулась.
О, вы думаете, что я слишком тупая, чтобы закрыть свою дверь? Но я ужасно дрожала. У нее могла быть совершенно веская причина, чтобы прийти сюда и стучать. У неё действительно могла быть причина.
Господи. Сейчас я даже сомневалась в «даре» — этого никогда не происходило прежде. Бабушка спасла бы меня — вбила бы в голову — образно, конечно же; она никогда не била меня. Одного свирепого взгляда было бы достаточно.
Прекрати колебаться насчёт бабушки и придумай, что будешь делать дальше!
Но у меня не получалось. Дверь была заперта и закрыта на засов, и я не хотела делать что-либо еще. Я просто хотела сесть на корточки и спрятаться. В качестве долговременной стратегии — это действительно отстой. Но для краткосрочной — например, в течение нескольких минут, поскольку последнее медовое свечение заката заполнило окно и превратило сад в туман — это выглядело довольно неплохо.
Защита успокоилась. Тонкие синие линии вернулись к своему нормальному состоянию, приняв форму цепи — как в том старом кино о парне, пойманном в ловушку в компьютерной игре — со сложной системой узлов, похожих на кельтские. Бабушка учила меня делать их быстро, удерживая двери и окна. Я надела носки, проверяя пол на скрип, и на этот раз была рада толстому ковру.
Послышалось тревожное шипение. Защитные линии немного потускнели, а потом снова стали синего цвета. Чем ближе я подходила к двери, скользя так, как меня учил папа, распределяя свой вес равномерно по половицам, тем светлее они становились. Нетерпение прокрадывалось в защите, и на вкус было как сожженный изоляционный материал. Я сгримасничала и высунула язык прежде, чем подумала.
Дверь немного отскочила, защита вспыхнула, я ничего не понимала, пока не послышался щелчок, точно такой же, как когда захлопывается мышеловка. Я даже увидела мышеловку у себя в голове и подскочила, когда сработала пружина, а мышь, живая, уже далеко неслась, но без своего кусочка сыра.
Послышался быстрый, легкий стук шагов в коридоре снаружи. Грейвс что-то пробормотал и беспокойно покрутился. Я поняла, что пот выступил на пояснице, в подмышках, и вдоль лба. Головная боль усиливалась, превращаясь в стальные ободки вокруг висков.
Я медленно выдохнула. Опустила складной нож. Он был ужасен в качестве единственного оружия. В качестве утешающей вещи, он тоже был ужасен.
Снова послышались шаги. Более тяжёлые, но столь же быстрые. Дампиры кажутся изящными даже во время бега. Я удивлялась, как им это удается, и следила за защитными линиями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
