Читаем без скачивания Воля под наркозом - Михаил Серегин

– Крутиков Володя. Небольшого роста такой, крепенький. Только я тебя об этом не просил, – предупредил я железным голосом.

– Само собой! Исключительно по собственной инициативе. А у тебя вообще постельный режим. Так что спи спокойно, дорогой товарищ. Чехов все устроит.

Катя металась по квартире не в силах успокоиться или на что-нибудь отвлечься. Обычно она доверяла своей интуиции, потому что внутренний голос обычно советовал ей дельные вещи, заблаговременно предупреждал об опасности и помогал выбрать из нескольких вариантов решения самый оптимальный.

Когда все единодушно склонялись к выводу, что неизвестно откуда вынырнувший Ладыгин – лицо совершенно случайное и безвредное, внутренний голос ей шепнул, что доктор объявился не просто так. Об том же свидетельствовала и мелкая ложь Ладыгина то в том, то в ином вопросе. Что это? Патологическая привычка приврать, сделать заначку от жены, приукрасить свои достижения и поднять значимость собственной персоны? Или хитрый, хорошо продуманный ход? Если доктора открыто уличить во лжи, которая и не ложь, собственно, а так, здесь промолчал, там недоговорил, то сразу станет понятно, что к нему проявляется повышенный интерес.

Просто так, как говаривал мудрый Воланд Булгакова, «и кирпич на голову не свалится». Да и не был Ладыгин никогда женат, так что поднатореть в бытовом мелком вранье шансов у него, по сравнению с другими, более несчастливыми собратьями, было немного. Разве что в детстве научился, пока изворачивался в душеспасительных беседах с дотошной мамашей.

Давить на Ладыгина, открыто расспрашивать его о Колесове Катя не решалась по тем же причинам. Опасалась спугнуть, выдать свой повышенный интерес к Михаилу.

А интерес ее к данной персоне был более чем повышенный. И возник он не вчера и даже не после того, как Колесов «уехал в отпуск», а гораздо раньше. Колесов был не просто сногсшибательный самец, а к тому же умница и джентльмен. Вот только ум его, кроме как профессиональные сферы, никаких других областей жизни не затрагивал. Иначе как могло получиться, что ее, Катю, Колесов упорно игнорировал?

Возможно, именно последнее обстоятельство, а вовсе не достоинства Колесова, способствовало тому, что Катя втайне сходила с ума по этому очаровательному шкафу с профессорскими мозгами.

В мужчинах Катя разбиралась и обращаться с ними умела. Положа руку на сердце следовало признать, что это был едва ли не единственный, по крайней мере самый ценный, Катин талант. Открылся он давно, Кате на тот момент еще и пятнадцати не стукнуло. Юный возраст для девушки помехой не был, потому что в пятнадцать она уже обладала всеми необходимыми округлостями, а также знаниями, которые почерпнула из соответствующих книг, журналов, девчоночьих сплетен и собственного небольшого опыта. Собственно, опыт ограничивался поцелуями, умелыми ласками зрелых мужчин – более юных поклонников девушка отшивала сразу же за полной ненадобностью – и искусными попытками приобщить ее к любовным утехам в полном объеме.

Катя до поры до времени ловко противостояла всем ухищрениям на этот счет. Но делала это так мастерски, что самолюбие жаждущих ее прекрасного тела сердцеедов не страдало, от себя девушка их не отталкивала, а, напротив, привязывала еще сильнее. Причиной же ее сопротивления настойчивым ласкам являлся отнюдь не страх потерять девственность или совершить что-то предосудительное. Просто Катя никак не могла решить, а надо ли ей все это и что, кроме сомнительного удовольствия, лично она, Катя, будет при этом иметь.

Решающим фактором, склонившим Катю к решению вступить во взрослую жизнь, явилась очередная дущераздирающая сцена дома, представшая перед ее глазами одним осенним вечером. В тот день мать, пахавшая на трех работах, чтобы хорошо кормить и прилично одевать подрастающую дочку, «свет в окошке», получила жалкую зарплату. А вечером, вместо того чтобы готовить ужин, сидела несколько часов кряду за столом, раскладывая купюры в тощие кучки и так и этак.

Катин отец болтался неизвестно где, помощи от него ждать не приходилось, а зима уже наступала на пятки и времени для раздумий не оставляла. «Ненаглядной кровинушке» же срочно требовались новые зимние сапожки, да и шапочку уже сменить пора было на что-то более новое, но потрепанные купюры от многократного перетасовывания за кухонным столом ни за что не желали увеличиваться ни в количестве, ни в достоинстве.

Вот тогда-то Катя, голодная и замерзшая, потому что холод на улице был поистине собачий, а пальто на тонкой подстежке удерживать тепло никак не желало, и приняла судьбоносное для себя, матери и, как впоследствии выяснилось, для многих важных людей решение. Забросив в угол модную сумку, набитую тетрадками, учебниками и косметикой, она подошла к столу, сгребла мятые «трешки» и «пятерки» в сторону, обняла мать за плечи и спокойно, даже с холодком, сказала:

– Оставь это бессмысленное занятие и давай, наконец, ужинать. Я нашла работу, так что все будет. Не волнуйся, школа не пострадает.

Мать со страхом взглянула на свою не по годам взрослую и рассудительную дочь, но спросить, что это за работа, не осмелилась. Главное, что учебу девочка забрасывать не намерена и с деньгами, может, полегче будет.

Легче с деньгами стало уже через неделю, когда Катя пришла домой поздно вечером в новой шубке и высоких теплых сапожках, выложила перед обалдевшей матерью аккуратно перетянутую резинкой тонкую стопку пятидесятирублевок и коротко пояснила:

– Аванс. Устала, спать пойду. Купи себе чего-нибудь.

Понимая, что какие-то объяснения все же желательно предоставить, Катя вскользь упомянула, что поет в дорогом ресторане, куда ее пристроил один из влиятельных знакомых, которого мать знала, слегка побаивалась и уважала.

С влиятельным знакомым Катя договорилась уже известным и, как оказалось, довольно приятным способом. А ресторан в качестве объяснений выбрала потому, что знала: мать не переступит порог подобного заведения ни за какие коврижки, поскольку будет ужасно стесняться. Сколько может заработать певица в ресторане, мать, всю жизнь вкалывающая инженером, ночным сторожем и еще бог знает кем, даже отдаленного представления не имела, поэтому навешать ей можно было все что угодно. Кроме того, данная «работа» давала Кате полное право хорошо одеваться – положение обязывало – и добираться в их подмосковную квартирку на машине, а не на электричке. А также время от времени вовсе не ночевать дома, а оставаться «у подруги, которая живет недалеко от ресторана, а было уже слишком поздно».

Если какие-то смутные подозрения у матери и появлялись, то все они быстро гасли под натиском распиравшего ее чувства гордости за дочь, которая смогла хорошо пристроить свой довольно-таки «домашний» голос, а учиться при этом продолжала ничуть не хуже. Немалую роль сыграло также и то обстоятельство, что теперь матери не надо было лезть из кожи вон и корячиться на многочисленных работах. На благосостояние маленькой семьи ее жалкие грошики уже никак не влияли.

Несмотря на то что предлагаемые деньги «на карманные расходы» Катя от мужчин принимала – куда денешься, – делала она это неохотно и скрепя сердце. Гораздо охотнее брала она многочисленные и изысканные подарки. Но с особой благосклонностью пользовалась связями высокопоставленных поклонников. Так, без особого труда и нервотрепки на вступительных экзаменах Катя поступила в престижный вуз, а затем обеспечила себя интересной работой, которая, кроме морального удовлетворения, приносила также и немалые на фоне средней заработной платы материальные блага.

Мужчины Катю не только любили, но и уважали за то, что ум свой использовала с пользой, училась, а затем работала с полной отдачей, а за помощью или советом обращалась только в крайнем случае, предпочитая добиваться всего собственными не по-женски устроенными мозгами.

Были, конечно, и разные досадные недоразумения, крупные и мелкие проблемы, большинство из которых, впрочем, заканчивались благополучно. Что касается тех, что оборачивались для Кати неприятностями… Что ж, со временем она даже их так или иначе оборачивала себе на пользу. Кроме того, кто не рискует, как говорится, тот о шампанском только мечтает.

Уж чего-чего, а шампанского в квартире Колесова было вдоволь, хоть упейся. Чем Катя, так и не сумев уснуть, незаметно для себя и занималась.

Уничтожала питейные запасы Колесова она с каким-то злорадным удовольствием. Шипучий напиток в невероятных количествах был припасен этим ловеласом конечно же для спаивания женщин в целях создания более интимной атмосферы. Других женщин.

Пускать в ход все свои чары в отношении Колесова Катя не решалась. Михаил не интересовал ее в качестве любовника на одну ночь. Даже если этих ночей было бы сотни, каждая из них все равно оставалась бы одной, потому что обе стороны ни к чему не обязывала и всегда могла стать последней. Это Катю совершенно не устраивало, она желала заполучить Колесова целиком, в полное и вечное пользование. Поэтому действовать предпочитала осторожно.