какие-нибудь решения, пройдёт не один месяц. Между тем мы хотим, чтобы всё было наготове. Если кто и даст делу ход, так это не мы. Ты там только для того, чтобы докладывать мне. Будешь передавать донесения через радиостанцию «Голоса Америки» на Минданао.
– А потом буду вашим каталогизатором во Вьетнаме?
– Тебе всё Вьетнам да Вьетнам! Лучше переправь свой М1 домой к мамочке. Мы такие больше не выпускаем.
– Вот дерьмо. Выпить, что ли, ещё бренди?
Полковник подставил стакан, а Шкип наливал.
– Тост – но не за Вьетнам. За Аляску. Ура!
Андерс и Шкип тоже подняли напитки.
– Это счастливая случайность. Потому что я как раз хотел подкинуть тебе заданьице, и, думаю, если твой образ действий в полевых условиях будет столь же образцовым, как я предвижу, у меня появятся все причины, чтобы тебя перекомандировали.
– Вы меня разыгрываете? И весь вечер меня разыгрывали?
– Весь вечер?
– Нет. Не весь. Начиная с…
– С каких пор, Шкип? – полковник затянулся сигарой, так что его толстощёкое лицо сверкнуло во тьме оранжевым огнём.
– Вы прямо как актёр дешёвого водевиля.
– И лицедействую тут перед тобой?
– С двенадцати лет.
Полковник сказал:
– Знаешь, я вот однажды ездил на Аляску. Путешествовал по Аляскинско-Канадской трассе, по той, что построили во время войны. Это фантастично. Не сама трасса, а пейзажи. Грандиозная дорога – всего лишь такая себе ерундовая чёрточка на фоне окружающей природы. Ты ни в жизнь ничего подобного не видал. Это мир, принадлежащий Богу, который был богом ещё до Библии… до того, как он пробудился ото сна и узрел сам себя… Богу, который был своим собственным страшным сном. Там ничему нет прощения. Допускаешь хоть одну крохотную ошибку, и природа расплющивает тебя в кровавую кляксу, да, в кляксу – сию же секунду, сэр! – воспалёнными глазами он огляделся вокруг, как будто лишь наполовину узнавал обстановку. Сэндс усилием воли приказал себе не терять самообладания. – Я повстречал одну даму, что прожила там порядочно лет – точнее, это-то уже позже было, а именно на прошлое Рождество имел я такое удовольствие. Теперь уже пожилая женщина, провела она свою молодость и бо́льшую часть зрелости на берегах Юкона. Зашёл у нас разговор об Аляске, и у неё было на это только одно замечание. Она сказала: «Это место, забытое богом». Эх вы, несчастные, чрезмерно деликатные сукины дети! Я считаю ваше молчание знаком уважения. Это я тоже ценю. Так позволите ли мне подобраться к сути? Реплика этой дамы заставила меня призадуматься. Оба мы почувствовали в этом месте одно и то же: здесь есть нечто большее, чем просто чуждая природа. Оба мы ощутили власть чуждого божества. А всего за несколько дней до этого, от силы парочку, на самом-то деле, я читал Новый Завет. Его дала мне моя малышка. Он у меня и вот прямо сейчас в ранце лежит, – полковник полупривстал и снова сел. – Но я вас пощажу. Суть-то в том, что – ага! ну да! – у старого чёрта в речах есть какая-то суть, и он ещё не настолько наклюкался, чтобы к ней не вернуться – вот она в чём суть-то, Уилл. – Никто другой никогда не называл Сэндса Уиллом. – Святой Павел учит, что есть один Бог, подтверждает это, но говорит: «Есть один Бог и много разных служб». Понимаю, что можно блуждать от одной вселенной к другой, знай только разворачивайся и шагай себе вперёд. То есть можно прийти в такую страну, где участь человека полностью отличается от того, как ты привык её понимать. И эта коренным образом отличающаяся вселенная управляется напрямую через землю. Прямо через грязь, чёрт бы её побрал! Так, а в чём же всё-таки суть? А суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме. Суть – во Вьетнаме!
В конце сентября Сэндс сел на поезд от городка у подножья гор до Манилы. Было жарко. Он расположился у открытого окна. На остановках в вагон заходили торговцы, предлагали пассажирам ломтики манго и ананаса, сигареты и жевательную резинку поштучно из открытых пачек. Какой-то пацан пытался продать ему однодюймовый снимок – совсем не сразу Сэндс понял, что на фотографии изображена оголённая женская промежность, снятая с очень близкого расстояния.
Согласно инструкции, он не собирался являться в посольство или связываться с кем-либо в Маниле касательно своего задания. Возможно, он поискал бы встречи с майором, но его отдельно предупредили воздерживаться от сношений с Эдуардо Агинальдо. Однако в офицерский клуб в Приморском правительственном комплексе вход ему заказан не был, а там подавали лучшие свиные отбивные, какие он когда-либо пробовал. На манильском вокзале он торопливо протолкнулся сквозь ораву нищих и мелких воришек, сжимая правой рукой бумажник в кармане брюк, и доехал до комплекса на бульваре Дьюи в такси, сильно пахнущем бензином.
В зале Приморского клуба с кондиционируемым воздухом можно было выглянуть в южное окно – из него открывался вид на солнце, садящееся в воды Манильской бухты, или, через комнату, в северное – на плавательный бассейн. Двое крепких на вид мужчин, вероятно, гвардейцев морской пехоты из посольства, упражнялись в фигурных прыжках с борта – делали сальто и кувырки назад. Сэндса поразила черноволосая американка в золотистом леопардовом открытом купальнике – практически во французском бикини. Она говорила о чём-то со своим сыном-подростком, который сидел на лежаке и тупо рассматривал собственные ноги. Женщина была немолода, но роскошна. Все другие дамы у бассейна носили закрытые купальники. Противоположного пола Шкип откровенно побаивался. Принесли свиные отбивные – сочные, мясистые. Его знаний о кулинарии недоставало даже для того, чтобы догадаться, как у них получается так здорово готовить свинину.
Уезжая, он купил с прилавка у кассира плоскую пачку сигарет «Бенсон и Хеджес», хотя сам и не курил. Ему нравилось их раздавать.
Он ждал такси рядом с клубом, стоя в сумеречном свете и озирая широкие поля, жакаранды и акации, стену, усаженную шипами, и развевающийся у входа в комплекс американский флаг. При виде флага Сэндса стали душить слёзы. В этом звёздно-полосатом полотнище слились все его жизненные устремления, отчего и проистекало то щемящее чувство, с которым он любил Соединённые Штаты Америки – любил чумазые, простые, честные лица солдат на фотографиях времён Второй мировой, любил дождевые потоки, струящиеся по зелёной спортплощадке под конец учебного года, лелеял детские воспоминания о лете, о многих летних деньках, проведённых в Канзасе, где он устраивал штабики на деревьях, безболезненно падал на траву, подставляя макушку нещадно палящему солнцу, о безлюдных улицах в безветренные вечера, о
