class="p1">Цайт посмотрел на берега. Да что там можно увидеть нового? Леса да поля, поля да леса. И так целую неделю можно плыть! Все же Беренд — неприятно огромен…
Чтобы не смотреть на эти неприятные просторы, Цайт отвернулся снова к палубе — и неожиданно для себя обнаружил на кого именно обратил свой похотливый взгляд тот самый альмаро в шелковом цилиндре.
На него.
В первое мгновенье, осознав, что влюбленно-тоскующий взгляд остановился именно на нем, юноша испытал не просто гнев, а ярость, острое желание достать револьвер и застрелить этого извращенца с наклонностями, осуждаемыми богом и людьми. Потом — просто набить ему морду. А потом…
А потом извращенец в цилиндре двинулся к нему, не сводя взгляда.
— Мейнхард айн Хафтон, — произнес он.
Цайт от злости даже не понял, о чем его спрашивают.
— Простите, что?
— Мое имя. Мейнхард айн Хафтон, — произнес извращенец, шевельнув острыми усиками, — А ваше?
«А мое — нет» — подумал Цайт, но хамить все же не стал. До тех пор, пока ему не будет сделано непристойное предложение — этот Мейнхард ничего плохого ему не сделал и любая агрессия будет воспринята всеми не в пользу Цайта.
— Я…
И тут Цайт понял, что не помнит, кто он.
Нет, не в том смысле, что у него провалы в памяти. Просто… Кто он в документах? Фридрих? Франц?
— Флориан. Флориан айн Гибельштайн.
— Необычное имя.
— Меня назвали в честь одного орстонского рыцаря.
— Да, я знаю о нем! Я сам из Орстона.
Ничего удивительного. Там, где у короля гнездо в голове, там и подданные будут сходить с ума.
— Я из Шнееланда.
Сухой ответ нисколько не смутил айн Хафтона, он предпочел не заметить, что его обществом тяготятся:
— Я часто бываю в Беренде, мы там работаем с самим Люнебургом.
— Да что вы говорите? С самим Люнебургом? А кто это?
Ярость, вспыхнувшая было в глазах извращенца, как это обычно и бывает в тех случаях, когда человек узнает, что его учитель и кумир для других — и не кумир вовсе, потухла почти мгновенно.
— Это известный скульптор. А вы? Бывали раньше в Беренде?
Цайт насторожился. Кажется… Кажется, этот тип — и не извращенец вовсе. Иначе с какой целью он пытается разнюхать, был ли Цайт раньше в Беренде? А он явно пытается, потому что, несмотря на деланное безразличие, сразу видно, что этот вопрос его крайне интересует.
— Приходилось, — обтекаемо ответил Цайт, еще не успевший понять, стоит ли признаваться в своем предыдущем путешествии. С одной стороны — вроде как и не стоит, с другой — если этот тип часто бывает в Беренде, то мог заметить Цайта в прошлый раз и ложь легко вскроется. Тем более что эти острые усы и бородка кажутся смутно знакомыми…
— По делам? Или… с семьей?
Да кто это такой? Интерес, загоревшийся в глазах при словах о семье, айн Хафтон даже не попытался скрыть. Он что, не любит фаранов? Но Цайт на фарана сейчас как раз и не похож…
— У меня нет семьи. Я сирота.
Лицо кажется-все-же-не-извращенца резко осунулось. И сам он как-то обмяк и ссутутлился. Как будто то, что у Цайта нет семьи разрушило его планы на жизнь… да что там планы — разрушило всю жизнь.
— Скажите, айн Гибельштадт… у вас, случайно, нет сестры?
— Нет.
БОЛЬШЕ нет. Да сдохнет Лесс.
Айн Хафтон вздохнул:
— Простите… Возможно, я показался вам навязчивым и невоспитанным… Просто… Вы мне напомнили одну девушку…
Цайт чуть не расхохотался. Так вот оно в чем дело! Бедолага Мейнхард — никакой не извращенец. Просто он, Цайт, напомнил ему какую-то давно потерянную возлюбленную, отсюда и эти чувства во взгляде. Их вызвал не сам Цайт, а воспоминания о прежней любви. И он искренне надеялся, что нашел брата своей страсти, который, возможно, укажет путь. И тут — такое жестокое разочарование.
— Это было в прошлом месяце Монаха, — глаза несчастного влюбленного замутились воспоминаниями, — Я точно так же плыл на пароходе, на этом самом, и увидел ЕЕ. Она была… Она была прекрасна. Нет, не внешностью, она чем-то походила на вас… нет-нет, я не имел в виду, что вы вызываете отвращение, вы несомненно красивы… ну, с точки зрения женщин, конечно, я не сторонник наклонностей, осуждаемых богом и людьми… Так вот и ЕЕ внешность была несколько грубовата, но в то же время — я не мог отвести от нее глаз. Я решил составить ЕЙ компанию, честно говоря, думая, что девушка, странствующая одна, не откажется… кхм… провести вечер с приятным мужчиной. И вы знаете — она отказалась. И вот, в моих глазах ее внешность, ее характер, ее голос — сплавились воедино в волшебный идеал! Именно такую я смог бы полюбить! А ее чувство юмора… Как она сказала «Если не перестанете вести себя как кот — превратитесь в тигра»…
— КХА! КХА!
— Что с вами, айн Гибельштадт?
— Про… кха… стите… Кажется, я слишком глубоко вдохнул… кха… и водяная взвесь от колеса попала мне в горло… кха…
Вот это номер! Цайт вспомнил этого несчастного влюбленного. Это именно он пытался познакомиться с «госпожой Амандой» в месяце Монаха, когда Цайт, переодетый девушкой, убегал из Беренда на, действительно, этот самом пароходе. Получается, что та таинственная возлюбленная айн Хафтона…
Это он, Цайт.
Мысленно похихикав над абсурдной ситуацией, Цайт испытал все-таки некоторое сочувствие к несчастному влюбленному. Ведь он может так всю жизнь страдать, искать загадочную незнакомку, а все — из-за какой-то шутки.
Цайт обвел взглядом палубу. А вон, он. Поделившись своими переживаниями, Мейнхард вернулся обратно, за столик под навесом, где сидели несколько мужчин. Надо, наверное, подойти к нему и признаться… Нет-нет, не в переодевании, ни в коем случае. Например… например, сказать, что у него, «Флориана айн Гибельштадта… тьфу, Гибельштайна» действительно была сестра. Которая и впрямь путешествовала в Беренд и точно — в месяце Монаха. Но после этого она заболела чахоткой и скоропостижно скончалась. Пусть он лучше пострадает немного о ее смерти — и найдет себе другую.
Обдумывая подробности истории с «сестрой», чтобы не задумываться, если айн Хафтон вдруг их запросит, Цайт подошел к столику.
— Прошу прощения за вторжение…
— Господа, это мой знакомый Флориан айн Гибельштадт.
— Айн Гибельштайн, — все-таки не выдержал Цайт.
— Простите.
— Можете называть меня просто Флориан.
