Читаем без скачивания Антихрист - Александр Кашанский

— Клавдия, не голоси, гляди, какая здесь земля — во, — и он протянул вперед огромные ручищи, полные черной комковатой земли. — Уже оттаяла.

— Ванечка, — обратилась к нему женщина, — как мы теперя доберемся до этого хутора, лошаденку совсем заморили и ты еле дышишь уже.

— Ни хрена мне не сделается, — так же уверенно отвечал мужик. — А до хутора мы не пойдем. Здесь остановимся. — Мужик топнул ногой в огромном тяжелом сапоге. — Здесь остановимся и здесь жить будем. Какая нам разница? Земли здесь везде немеряно. Ребятки, собирайте хворост, разводите костер, счас я вон на том пригорке землянку рыть начну. Готовь обедать, Клавдия.

«Клавдия… Кажется, так звали мою прабабушку, — вспомнил Иван, — я ее даже видел, когда был совсем маленький. Она гладила меня по головке и ласково приговаривала: „Внучек, Ванечка“». Иван будто почувствовал на своей голове прикосновение ласковой бабушкиной руки. В это время один из ребятишек увидел Ивана и закричал: «Папа, гляди, там человек стоит!» Мужик обернулся и посмотрел на Ивана. Иван пошел вперед. Подойдя к телеге, Иван сказал:

— Здравствуйте. Вам помочь?

— Здравствуйте, — поздоровался мужик, вслед за ним жена и все дети. — Вот, перевернулся. Надоть вот мешки оттащить. Да мы сами, это ничего. А вы откудова путь держите?

— Я иду туда. — Иван махнул рукой в сторону, откуда двигались поселенцы. — Случайно здесь оказался.

— Пообедайте с нами. Скоро каша будет готова.

— Спасибо. Не откажусь, — ответил Иван и, взвалив тяжеленный мешок на плечо, понес вверх по косогору к большой проталине, которая чернела за белоснежными березовыми стволами. Мужик одобрительно смерил Ивана взглядом, потом схватил другой мешок, легко вскинул его на плечо и двинулся вслед за Иваном. Пока мужчины молча работали, перетаскивая груз и ремонтируя телегу, дети разожгли костер и поставили варить кашу.

— Меня Иваном зовут, — сказал мужик.

— И меня Иваном, — ответил Иван.

— Мы из Тамбовской губернии, переселенцы, — стал рассказывать мужик. — Двинулись в путь осенью, да длинная дорога оказалась. Припоздали вот маленько. Ну да ничего. Отсеяться успеем. Теперь не пропадем. На станции главный, который переселенцами занимается, сказал: «Иди, Иван, на восток, там староверческий хутор есть. Сколько отхватишь земли, столько и твое. Согласен?» А я говорю: «Согласен, сколько отхвачу, столько и мое». На том и сошлись, а бумаги он после посевной справит.

Дул ветерок, но Иванов собеседник как был в одной рубахе, так и остался, будто не замечая ни ветра, ни снега. Иван внимательно разглядел его лицо. Несомненно, это был его прадед по матери Иван Свиридов, фамилию которого он и носил. Точь-в-точь как на фотографии, которая в единственном экземпляре хранилась в заветном материном фотоальбоме. Высокий, крепкий мужик с большими руками и ногами и жилистой шеей. На голове у прадеда была шапка темно-русых волнистых волос, лицо заросло густой черной бородой. Когда в студенчестве Иван отращивал волосы, у него были точно такие же, и борода была тоже густая, черная. Иван украдкой посмотрел на свои руки, они были поменьше, чем у прадеда, но тоже пятерня будь здоров.

Клавдия наложила горячую кашу в миски. Взрослым мужчинам и себе в отдельные, а детям в общую большую.

Каждому был выдан ломоть хлеба. Мужчинам — побольше, себе и детям — поменьше. Все встали, перекрестились, прадед быстро прочитал молитву «Отче наш», после этого семья начала молча есть. Иван тоже ел, разглядывая ребятишек, которые сидели напротив него. Ребятишки жадно ели, хлюпая носами, и то и дело глядели на него живыми, любопытными глазами. Иван улыбался про себя. Вон та маленькая, хорошенькая, черноглазая девочка в тулупчике, Машенька, — это дедушкина сестра Мария Ивановна, которая воспитала его, Ивана, а этот маленький мальчишка Ванечка — его дед Иван, он погиб на войне. «Вот он какой, мой прадед, — думал Иван, — ничего не боится».

Когда закончили обедать, Иван повернулся к прадеду и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Не боитесь? Здесь ведь на двадцать верст ни одной живой души.

— Эх, милай, боюсь, конечно. Здесь не двадцать, а сорок верст никого. Лошадь? Какая это, хрен, лошадь. Название одно. На себе пахать придется. Но жить-то надо. Надоело-то как у себя там, на Тамбовщине, перебиваться. Знаешь, как надоело? Верю, с Божьей помощью одолеем. И отсеемся, и соберем, и отстроимся, только бы люди не мешали, а зверь есть зверь, он лишнего не возьмет.

— Помоги вам Господь, — сказал Иван. Встал. Поблагодарил за обед. Попрощался. Еще раз внимательно, даже слишком внимательно пронзительным, влажным взглядом посмотрел на лица детей, женщины, мужика. И они все разом, молча смотрели на него, будто пытаясь вспомнить: кто же это такой, где они его могли видеть? Наконец Иван опустил голову, повернулся и пошел по дороге на запад. «Мои предки — люди что надо… Неспроста мне суждено с ними познакомиться. Прадед, конечно же, засеял свое поле, а я невольно могу сжечь. Вот в чем дело! Зачем? Неужели я этого хочу?» Отойдя с километр, Иван посмотрел на небо, покрытое быстро несущимися серыми облаками, и закричал:

— Эй, я этого не хочу!

Взмахнул кулаком и сказал:

— Лийил, домой, Лийил.

Опять вспышка, ослепление — и Иван обнаружил себя лежащим на матрасе в своей комнате.

«Нет, еще не все потеряно! — ликовал Аллеин. — Он встал на правильный путь. Человек, который узнает и полюбит своих предков, никогда не станет Антихристом».

«А где анализ ситуации? — перебил Аллеина Риикрой. — Где мысли о вечном? Нет… Зато его сейчас потянет к бабам».

«Что ты такое говоришь?!»

«Ты же видишь, он выздоровел. Все — значит, пора…»

— Миша, ты заходил ко мне? — спросил Иван.

— Заходил сейчас только, — отозвался Миша.

— Как я был?

— Спал как убитый, даже рот раскрыл, наверное, от удовольствия.

— А сколько я спал?

— Компьютер ты выключил минут двадцать назад. Я сразу зашел посмотреть. Ты спал. Значит, минут пятнадцать — двадцать.

«Ничего себе минут пятнадцать — двадцать. Я пробыл с ними часа два, не меньше. Пробыл с ними, оставаясь здесь. Какова физическая возможность таких путешествий?» — задал себе вопрос Иван. Перед ним опять предстали знакомые уравнения его Системы, и он погрузился в анализ возможности путешествия в пространстве и во времени, пока не уснул.

9

Иван проснулся, открыл глаза, прищурил левый глаз и обнаружил, что правый глаз видит. «Открылся наконец-то, надо попробовать встать». Вытянув обе руки вперед, Иван медленно, пересиливая боль в мышцах живота, сел. Голова совсем не кружилась, сегодня она была светлой как всегда, ведь раньше Иван вообще не знал, что такое головная боль. «Я выздоровел», — решил Иван. Медленно, держась за стул, он встал и тряхнул плечами, его повело в сторону, но он устоял и сделал шаг вперед, а потом еще один. Пошатываясь и волоча левую ногу, Иван подошел к окну. Было утро, людей во дворе не было, только один маленький мальчишка сидел верхом на бетонной черепахе, установленной на детской площадке. На небе ни одного облачка, день обещал быть хорошим. Иван зажмурился от удовольствия, предвкушая, как он скоро выйдет из дома и пойдет по улице. «Так и сделаю», — решил он. С трудом надев брюки и майку, Иван пошел на кухню.

Когда Иван открыл дверь на кухню, навстречу ему вскочил Миша.

— Ты что, встал?!

— Встал, хватит валяться. Сейчас попьем кофе и я пойду прогуляюсь, — как ни в чем не бывало сказал Иван.

— Э, нет, парень, — возразил Миша, — я тебя без согласования с Сергеем из квартиры не выпущу, ты уж меня извини.

— А почему? — удивился Иван.

— Потому, что те, кто тебя в тот раз не добил, могут добить, как только ты выйдешь отсюда.

Иван молча сел на стул и набрал номер Сергея.

— Здравствуй. Я тебя разбудил?

— Разбудил, — раздался в трубке сонный голос Сергея.

— Что так долго спишь?

— Перебрал вчера, — ответил Сергей тусклым голосом и, видимо, сообразив, наконец, с кем он разговаривает, закричал в трубку: — Иван, это ты?

— Это я. Слушай, Миша не хочет выпускать меня из квартиры, говорит, что это опасно. Объясни, пожалуйста, в чем дело.

— Как ты встал?

— Со мной все в порядке. Я выздоровел.

— Не мог ты выздороветь за неделю!

— Раз выздоровел, значит, мог. Объясни, почему я не могу выйти из собственной квартиры?

— Хорошо, через полчаса я буду, — ответил Сергей и положил трубку.

Единственное, что говорило о недавней болезни Ивана, — это ввалившиеся щеки и глаза, которые блестели сильнее, чем обычно блестят у людей, блеск был какой-то особенный, притягивающий внимание. Этот блеск во много раз усиливал любое выражение, которое приобретали глаза, а так как взгляд у Ивана и раньше-то был такой, что вынести его было нелегко, — прямой и пристальный, то теперь вообще можно было упасть, когда он смотрел прямо в глаза. Миша поежился и подумал: «Ох, не зря его Серега бережет, этот кадр, видимо, дорого стоит».