Он все время об этом говорил. Много раз повторял, что, мол, едва не загремел в кутузку — на волоске, говорит, висел, — потому что эта блядь, дура такая, взяла да и пошла к вашему брату легавому. Он мне всё-всё рассказал, все-все подробности. Хочешь, расскажу тебе?
— Нет, — сказал Эрленд. — Что у тебя с ним были за дела?
— Мы иногда встречались, тут и там. Я ему продавал бухло и порнуху — из рейсов на судах привозил. Мы впервые встретились, когда работали на портовую службу, это еще до того, как он сел за баранку. У него поговорочка была, мол, выпал шанс поебаться — не проеби его. Я это у него сразу выучил. А уж говорить он умел. Я так не могу. Хорош был, что уж там, с бабами умел зацепиться языком, прямо кавалер.
— Вы с ним по портовым городам ездили?
— Ну да, потому-то мы и оказались в Кевлавике. Мы же красили маяк на Мысе Дымов. Там же эти, привидения, только держись. Ужас смертный, чуть что — накладываешь в штаны. Бывал ты там? Воет все и свистит, что твой черт, всю ночь напролет. Хуже, чем в тюряге, чтоб я сдох. А Хольберг привидений не боялся. Он вообще ничего не боялся.
— И что, он тебе вот так с ходу рассказал про Кольбрун? Сразу, как вы познакомились?
— Он мне подмигнул, когда вышел за ней следом с той вечеринки. Я-то сразу понял, что к чему. Умел бабу-то окрутить, манеры и все такое. Как он хохотал, когда ему это сошло с рук! Едва не лопнул со смеху, когда рассказывал мне, как эта девка пошла к легавым и там какой-то из вашего брата взял да и уничтожил единственную улику!
— Они друг друга знали, Хольберг и полицейский, который уничтожил улику?
— Не знаю.
— Он говорил когда-нибудь про дочь, которую Кольбрун от него родила?
— Дочь? Такого не было. Она что, от него залетела?
— Ты говорил про другое изнасилование, — сказал Эрленд, пропустив слова Эллиди мимо ушей. — Что он изнасиловал еще одну женщину. Как ее звали?
— Не знаю.
— Ну и зачем тогда ты меня позвал опять?
— Я не знаю, как ее звали, но я знаю, где это было и когда. Не все знаю, но кое-что. Вашему брату хватит, чтобы ее найти.
— Хорошо, где и когда это было?
— Отлично, а мне что за это будет?
— Тебе?
— Что ты можешь для меня сделать?
— Ничего я не могу для тебя сделать. Хуже того, я еще и не хочу ни черта для тебя делать!
— Еще как хочешь. Ведь я тогда тебе расскажу, где и когда.
Эрленд задумался.
— Ничего не могу тебе обещать, приятель.
— Ты пойми, я подыхаю тут, в этом карцере.
— Ты меня ради этого позвал?
— Ты понятия не имеешь, что с тобой делается, когда тебя сюда сажают. Я с катушек съезжаю, в камере в этой! Они не зажигают свет, я сижу в темноте весь день. Да я вообще не знаю, день сейчас или ночь, какое вообще число! Они меня тут держат, как зверя в клетке. Обращаются, словно я животное какое.
— А на самом деле ты кто? Граф Монте-Кристо, что ли?! — горько рассмеялся Эрленд. — Эллиди, ты садист. Я таких садистов и психопатов, как ты, в жизни не видывал! Ты тупой придурок, у тебя одна радость в жизни — насилие. Ты умственно отсталый кусок говна, гомофоб и расист. Мне плевать, по мне, пусть тебя держат в темной хоть до конца дней твоих. Кстати, я именно это и посоветую начальнику. Будь здоров.
— Я тебе расскажу, где она жила, только вытащи меня отсюда!
— Идиот ты эдакий, не могу я тебя ниоткуда вытащить! У меня на это полномочий нет, а если бы и были, я не стал бы ими пользоваться. Твой единственный шанс покинуть карцер — отказаться от своей милой привычки кидаться на людей с кулаками.
— Слушай, давай так. Скажи им, что этот твой сраный пидор во всем виноват, мол, я вел себя нормально и собирался вам помочь, а он вдруг начал показывать, какой он тут самый умный. А я помог тебе, сообщил важную информацию про твое дело. Тебя-то они послушают. Я же тебя знаю, тебя обязательно послушают.
— Хольберг говорил еще о каких-нибудь случаях, кроме этих двух?
— Поможешь мне?
Эрленд задумался.
— Посмотрю, что можно сделать. Так, значит, к делу: он говорил о других случаях?
— Нет, ни разу. Я только про эти два знаю.
— Врешь небось?
— Да не вру я. Другая не ходила в полицию. Дело было в начале шестидесятых. Он никогда не возвращался в тот город.
— Что за город?
— Ты меня вытащишь отсюда?
— Что за город?
— Обещай!
— Ничего я не буду обещать, — сказал Эрленд. — Просто поговорю с тюремщиками. Так что за город?
— Хусавик.
— Сколько ей было лет?
— Он с ней так же развлекся, как с той блядью в Кевлавике, только еще поразухабистее, — сказал Эллиди.
— Поразухабистее?
— Короче, бабу в Хусавике, она была вроде этой бляди из Кевлавика, так ее он просто на куски порвал. Хочешь, расскажу, как это было? — спросил Эллиди. По тону слышно, умирает от желания все Эрленду рассказать. — Хочешь расскажу, что и как он сделал?
Не дожидаясь ответа, Эллиди заговорил. Его голос доносился из-за двери, как эхо из колодца, а Эрленд стоял рядом, слушал чудовищные признания, изливающиеся наружу из тьмы.
Сигурд Оли ждал его в машине. Выехав из тюрьмы, Эрленд рассказал ему вкратце о беседе с Эллиди, но про монолог в самом конце умолчал. Коллеги решили проверить, кто жил в Хусавике в районе шестидесятого года. Если женщине было примерно столько же лет, сколько Кольбрун, как намекал Эллиди, есть шанс, что ее можно найти.
— Ну а что Эллиди? — спросил Сигурд Оли, когда они взяли перевал между Хверагерди и столицей.
— Я поинтересовался у тюремщиков, можно ли сократить срок пребывания Эллиди в карцере, они ответили «нет». Вот и весь сказ.
— Ну, ты выполнил свое обещание, — улыбнулся Сигурд Оли. — Но если Хольберг изнасиловал этих двух, то, может, были и другие?
— Кто его знает, — задумчиво ответил Эрленд.
— О чем ты думаешь?
— Меня беспокоят два вопроса, — сказал Эрленд. — Первый — от чего на самом деле, в точности, умерла девочка. Я хочу это знать.
Сигурд Оли тяжело вздохнул.
— А еще я хочу узнать, точно ли она дочь Хольберга.
— А почему это тебя так интересует?
— А потому, что Эллиди сказал, мол, у Хольберга была сестра.
— Вот как!
— И умерла
