Наотрез отказывалась разрешать аутопсию. Орала на нас как резаная, мол, не смейте.
— Но аутопсию тем не менее произвели?
Доктор замялся.
— Тут даже вопроса не было, разрешает она или нет. Правила есть правила.
— И что выяснилось?
— Рак, как я и говорил.
— Можно подробнее?
— У нее была злокачественная опухоль головного мозга, — сказал врач. — От нее она и умерла.
— Какая-то особенная опухоль?
— Не могу сказать, — ответил врач. — Я не знаю, исследовали ли ее в больнице как следует, полагаю, да. Если мне память не изменяет, больничные врачи говорили о каком-то наследственном заболевании.
— Не может быть! — воскликнул Эрленд.
— Да-да, в наши дни, можно сказать, на них почти что мода, — горько усмехнулся врач. — А как это связано с убийством Хольберга?
Эрленд задумался.
— Почему вы задаете мне все эти вопросы?
— Кошмары мне снятся по ночам, вот почему, — сказал Эрленд.
16
Когда Эрленд вернулся домой вечером, Евы Линд и след простыл. Надо сделать, как она просила, не думать, где она и что она, вернется ли, когда и в каком виде. И заодно сходить за жареной курицей в магазин, надо же что-то есть.
Вернувшись, Эрленд положил пакет на тумбу и принялся снимать пальто, как вдруг до него донесся запах готовящейся еды. Старинный запах — у него на кухне сто лет никто ничего не готовил. Питался он готовой едой — курицей вроде вот этой, в пакете, гамбургерами, полуфабрикатами из супермаркета, холодными овечьими головами — в общем, безвкусной пищей, которой самое место в микроволновой печи. Когда я последний раз готовил себе, а? Да что там, не помню, когда последний раз хотел себе что-нибудь приготовить.
Эрленд осторожно заглянул на кухню, словно ожидая увидеть там незваных гостей-грабителей. Вместо них он обнаружил накрытый на двоих стол. Какие шикарные тарелки, я и забыл, что они у меня есть. Рядом винные бокалы, салфетки, горят две красных свечи, правда, подсвечники непарные. Вот таких у меня точно не было.
Эрленд на цыпочках зашел на кухню — на плите кастрюля, в ней что-то булькает. Снял крышку — о-го-го, судя по всему, мясное рагу, выглядит очень аппетитно. Мясо нарублено кубиками, тушится вместе с репой, картошкой и какими-то специями. Да-а, такого запаха у меня в квартире давненько не бывало.
Эрленд наклонился над кастрюлей и втянул носом аромат тушеного мяса и овощей.
— Я еще сходила за овощами, не хватает, — донесся из дверей голос Евы Линд. Эрленд и не заметил, как она вошла в дом. В руках пакет с морковкой, одета в анорак.
— Откуда ты выучилась делать рагу? — спросил Эрленд.
— А мама всегда его делала, — сказала Ева Линд. — И когда ей надоедало честить тебя направо и налево, она говорила, что некогда ты это блюдо очень любил. Правда, тут же добавляла, что ты «говнюк эдакий».
— И была совершенно права, — согласился Эрленд.
Как мило, стоит и режет морковку, добавляет ее в рагу. Вот это и есть настоящая семейная жизнь… Как замечательно! И как грустно, ведь не могу же я позволить себе лелеять надежду, что это продлится сколько-нибудь долго.
— Нашел убийцу? — спросила Ева Линд.
— Тебе привет от Эллиди, — сказал Эрленд.
Опять не удержался, при чем тут Эллиди, зачем вспоминать о нем в такой вечер?
— Эллиди. Как же, знаю, сидит в «Малой Лаве». Он что, знает, чья я дочь?
— Всякое говно, с которым мне приходится общаться, то и дело поминает тебя по имени, — сказал Эрленд. — Они думают, что ставят меня в неловкое положение, пугают.
— И что, ты пугаешься?
— Иных пугаюсь, таких, как Эллиди. Ты его с какого боку знаешь? — осторожно спросил Эрленд.
— Я про него истории всякие слыхала. Один раз видела его, много лет назад. У него выпадали вставные зубы, он их клеил на место полистирольным клеем. На самом деле я с ним не знакома.
— Он кретин, каких свет не видывал.
Тему Эллиди в тот вечер больше не поднимали. Сели за стол, Ева Линд налила в винные бокалы воды. Эрленд так много съел, что едва смог дойти до гостиной, заснул прямо в одежде и всю ночь ворочался.
Наутро снившийся ночью кошмар почему-то не выветрился сразу у него из головы. Он точно знал — это тот же самый сон, что снится ему уже несколько ночей кряду, тот самый, который он никак не мог запомнить.
Ему приснилась Ева Линд. Такой он ее еще ни разу не видел — в восхитительном летнем платье до щиколоток, с длинными темными волосами, окутанная светом, который исходит непонятно откуда. От нее пахнет летом, она то ли идет, то ли плывет ему навстречу — ноги не касаются земли. Где это? Не понять, все вокруг залито ярким светом, а посреди света — Ева Линд, улыбается до ушей. Он раскрывает объятия ей навстречу, ему не терпится обнять ее, но она не подходит к нему, а протягивает фотографию, и в этот миг и свет и Ева Линд исчезают. У него в руках остается фотография — та самая, которую сняли на кладбище, и тут она оживает, и вот он уже внутри фотографии, смотрит на обложенное тучами небо, на лицо ему ручьем льется дождь, он опускает глаза, и могильный камень отъезжает в сторону, зияет могила, из нее появляется гроб. Он открывается, в нем лежит девочка с зияющей раной на груди, и вдруг она открывает глаза, смотрит на него и начинает кричать. Гулким эхом вокруг разносится ужасающий крик боли, жалостный, могильный…
Эрленд вскочил, задыхаясь, нервно покрутил головой, взял себя в руки. Позвал Еву Линд, ответа не последовало. Встал, пошел в ее комнату — но понял, что она ушла, еще не открыв дверь.
Тем временем Элинборг и Сигурд Оли закончили изучать реестр жителей Хусавика и произвели на свет список из 176 женщин, которые могли быть потенциальными жертвами Хольберга. Наводок у них было немного — только слова Эллиди, что она была «вроде той бляди из Кевлавика», поэтому они решили отобрать всех женщин того же возраста, что и Кольбрун, плюс-минус десять лет. Список оказалось возможно поделить на три группы — четверть женщин так и жили в Хусавике, половина уехали в столицу, остальные — рассеялись по всей Исландии.
— Работки хоть отбавляй, не знаешь, где начать, — тяжело вздохнула Элинборг, вручая список Эрленду.
Босс сегодня какой-то более помятый, чем обычно. Недельная щетина, рыжие волосы торчат во все стороны, костюм черт-те как выглядит, давно пора в химчистку. Сказать ему
