Что, не вышло? Судьба не дала? Ты своей глупостью еще сильнее их связала, и буквально, кинула друг другу в объятья.
— О чем ты? — Если бы боги умели краснеть, то мать Богумира сгорела бы от стыда. — В чем я тебя обманула?
— Вот только не делай удивленных глаз. Не ври мне, богиня смерти. Думала, что если тот щенок, Ярец, убьет моего внука, то Богумир возродится у тебя в Нави, ну а я как добрый дедушка пожалею маленького, и прощу? Не бывать тому! Он изгнан и не вернется назад. Правь закрыта для него до тех пор, пока не научится уважать тех, кто ему служит, кто в него верит. Ну а насчет той девки... — Бог задумался. — Натешиться, наиграется и забудет, а я ей за это здоровье верну, горб расправлю да шрам уберу. Еще молитвы хвалебные мне петь будет за чудо явленное.
— Не забудет. Серьезно это у него. Я знаю своего сына. — Вздохнула обреченно Морена.
— Да ладно. Не нагнетай. И я знаю его не меньше твоего, внук все же. Можно подумать за века жизни, у него в первый раз страсть мозги затмевает, любовь такая не единожды была, быстро вспыхивала да не менее скоро гасла. Нет у него постоянства. Взбалмошный и ветреный как Стрибог. Уж иногда сомневаюсь: «А внук ли он мне?», может его папкой бог ветра был, а у моего дурака рога после этого ветвистые выросли?
— Да как ты смеешь! — Вскипела Морена, покрывшись черным туманом смерти, готовая вот-вот сорваться и кинуться в драку на своего тестя. — Я верна твоему сыну!
— Ладно, забудь. — Хмыкнул тот примирительно выставив ладони вперед. — Пошутил неудачно, извини старика. Муторно на душе в последнее время. — Он внезапно стал серьезным. — И чтобы не было такого больше, попробуешь еще раз такой фокус со смертью провернуть, в булыжник гранитный его обращу, будет у меня веками из капусты квашеной сок выдавливать. Иди с глаз, видеть тебя не хочу. — Властно махнул рукой Перун, и богиня смерти растаяла, а на ее месте тут же объявился Лель. — Ну и что ты про все это думаешь? — Поднял на него тяжёлый взгляд бог грозы и грома.
— Что тут скажешь. Морена права. Намерения у парня серьезные. Не свернет он. До конца пойдет. — Пожал плечами бог любви.
— Ты понимаешь, что он станет смертным... Перун даже встал с трона.
— Или придется измениться ей. — Перебил его Лель.
— Ты понимаешь, о чем говоришь? Такое не делал никто и никогда, такое под силу только Высшему, а беспокоить его ради какой-то девки... — Недоговорил бог и махнув рукой в отчаянии, сел.
— Ты, что? Не готов ради внука рискнуть? Не разочаровывай меня. — Ехидно посмотрел в глаза собеседника Лель и улыбнулся. — Ну а насчет того, что никто не делал... Так все в этой жизни происходит когда-то в первый раз. Почему бы тебе не стать первопроходцем?
— Ладно. — Махнул рукой Перун. — Не будем торопиться, может все еще изменится. Подождем, подумаем, а там решим. Впереди вечность.
- Может и так, да только нет у тебя вечности, человеческая жизнь коротка, и пролетает быстро.
***
Вымотавшись дальней дорогой Богумир, спал рядом с шатром, который полагался только командному составу, но Гостомысл, который мог бы отдыхать там вместе с Первом, теперь уже не деревенским кузнецом, а воеводой, тактично уступил свое место дочери старого друга, расположившись, как и остальные воины, под открытым небом, невдалеке.
Изгнанный бог улыбался во сне, рядом причмокивал сновидениями Храб, а у правого плеча, накрыв голову крылом, мирно посапывал, пощелкивая клювом, огромный, черный ворон, старый знакомый, которого тут Богумир не ожидал встретить. Появился он тогда, когда парень, в первый раз в своей жизни стоял в карауле.
Одним из своих приказов Перв, как новый воевода, принял его и Храба в княжескую дружину, пусть и простыми новиками, а не полноценными воинами, но от того это событие не стало менее значимым. Казалось бы, что тут такого важного для того, кто еще совсем недавно повелевал миллионами жизней своих прихожан, но это наполнило душу изгнанного бога гордостью, да еще и Слава поздравила, украдкой поцеловав в щеку, и от того он был по-настоящему счастлив.
Конечно же на посту он стоял не один, никто не доверит такую ответственность, как охрана и жизнь лагеря, новому, незнакомому человеку, от которого не знаешь, чего ожидать. Вместе с ним дежурил, седобородый, с вечно недовольным, изрезанным морщинами лицом, опытный воин с морозным, зимнем именем: «Лютень».
Богумир помнил его. Это был когда-то один из его многочисленных прихожан, неистово молящийся и кладущий к ногам идола богатые требы за умершую жену. Он, тогда посмеивался над чувствами этого мужичка, посвятившего свою жизнь памяти, но сейчас он смотрел на него по-другому. Он увидел себя его глазами. Увидел того, кто заботится не о себе. Увидел того, у кого осталась память о том, кто дорог, за кого переживаешь, и кого искренне, по-настоящему любишь... Любил всю свою жизнь, и остался верен этому чувству до конца. Богумир увидел того, кто не хочет думать, что после смерти любовь забудет о нем, и верит, что та будет ждать его прихода у костра предков, в Нави, и не страдая ни душевно, ни физически, наконец дождется прихода родного человека.
— Интересное у тебя имя. — Лютень говорил тихо, и задумчиво смотрел в темноту леса. Отблески пламени костра гуляли по его лицу, отражаясь красными искрами в сощуренных от дыма глазах, делая его взгляд хищным на вид. — Так зовут бога, которому я поклоняюсь. Он молодой, и у меня есть надежда, что он услышит мои молитвы лучше, чем остальные старые небожители. — Моя жена умерла двадцать лет назад при родах, и унесла с собой за кромку нашего сына. Так и остался я с тех пор бобылём, не смог забыть. Вот и молю твоего тезку о встрече с семьей, верю, что ждут меня они там, и простят за долгое ожидание.
— Он слышит тебя, и обязательно поможет соединиться. — Богумир покраснел, вспомнив себя как неблагодарного бога. Ненависть к себе прошлому, острыми когтями разодрала грудь,
