Вот и сейчас не успела Екатерина опуститься на стул, как вбежал очумелый лакей и с поклоном сунул записку от отца Александра Дубянского, духовника покойной императрицы. На криво оборванном листке были начертаны торопливые строки: "Исповедую умирающую Анну Дмитриевну. Нечто страшное. Поторопитесь".
Като вздохнула. Она хорошо относилась к Дубянскому. Кроткий священник много раз унимал гнев августейшей свекрови, готовый обрушиться на голову великой княгини. Но сейчас странное приглашение Дубянского было белее чем не к месту, Като устала.
-- Что бы это могло значить? -- Она показала листок разувавшей ее Шаргородской.
-- Известно что, -- помрачнела ее престарелая камер-фрау. -Кончается Дмитриевна. Да никак кончиться не может. Проклятая ведьма!
-- Что за вздор? -- Поморщилась Като. -- С чего бы покойной тетушке держать при себе ведьму? Анна служила ей лет двадцать, чуть не с восшествия на престол.
-- Ганна она, а не Анна, -- буркнула Шаргородская, принимаясь скатывать ног госпожи чулки. -- И не с восшествия, а с приезда сюда фаворитовой мамаши, вы тогда еще и просватаны не были. -- Поскольку Като ее не перебивала, Екатерина Ивановна продолжала, почему-то понизив голос: -Едва Елисавет после коронации в Петербург вернулась, как велела позвать из Малороссии мать Алексея Разумовского Наталью Розумиху. Пожаловала ее и очень отличала. Хотя всему двору была потеха: баба-шинкарка, казачка неумытая! Ее разодели в пух и прах, а она увидела себя в зеркало, с дуру решила, что это государыня к ней идет, и бух на колени. Перед собственным отражением! -- Пышный бюст Шаргородской заколыхался от смеха.
-- Ну так при чем тут Аннушка? -- нетерпеливо перебила Като.
-- А при том, -- обиделась камер-фрау, -- что Розумиха-то в Петербург пожаловала не одна. К ней, слышь ты, целый штат знахарок и ворожей из-под Киева с Лысой горы прицепился. Везла их, чтоб навсегда, значит, сердце государыни к Алешке своему, пьянице, присушить. Дмитриевна при царице была неотлучно. Заговоры шептала, зелья любовные варила, травки на пути рассыпала...
-- Полно чушь-то молоть, Екатерина Ивановна! -- Возмутилась императрица. Она не в первый раз слышала опасливые разговоры о хохлах-колдунах, будто бы служивших братьям Разумовским. Но поддерживать подобные суеверия ее разум просто отказывался. Добро темным бабам у проруби судачить, но не ей же во дворце!
-- Воля ваша, можете мне не верить, -- Шаргородская со стуком поставила туфли Като на деревянную коробку. -- Только вот пришло Дмитриевне время помирать, а она никак Богу душу отдать не может. Мучается уж третьи сутки, ором орет, а ни в какую. Вот как черти за нее, окаянную, воюют!
-- Так что мне делать? -- Като повертела записку в руках. -- Идти? Нет?
-- Я бы пошла. -- Екатерина Ивановна стала протирать башмачки тафтой. -- Дубянский не тот человек, чтоб по пустякам беспокоить. Знает, что вы, сердечная, и так за день на службе умаялись. Видать, дело важное. Может, она покаяться перед смертью хочет?
Като пожала плечами.
-- Хорошо, пойду. Только переобуюсь.
Дорогой ее никто не задержал. Слуги покойной императрицы жили в левом крыле дворца, выходившем на Зеленый мост. Карабкаться пришлось чуть не под самую крышу. Здесь на третьем этаже в небольшой, но светлой коморке отходила Анна Дмитриевна. Еще с лестницы были слышны ее громкие стенания. Вопли перемежались хрипами и самой отборной бранью. Точно за стеной умирала не тихая горничная, а извозчик или капрал. Голос у Аннушки тоже был какой-то странный: ни то прокуренный, как у шкипера, ни то простуженный.
Като перекрестилась и толкнула дверь.
-- Слава Богу, вы пришли! -- Воскликнул Дубянский, шагнув к молодой императрице. -- Спаси и сохрани! -- Он немедленно осенил ее широким крестом. -- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!
Его рука поминутно кропила умирающую святой водой. Однако ей от этого вряд ли становилось лучше. Трое крепких семинаристов держали Аннушку за руки, за ноги, и за голову, а та извивалась на смятой разметанной постели так, что то один, то другой юноша время от времени отлетали в сторону. При этом умирающая натужно стонала и изрыгала каскады проклятий. Като удивило, что звуки исходят не изо рта несчастной, а из ее живота.
-- Это одержимость. -- Обратился к молодой императрице Дубянский. -Не подходите близко. Она умоляла вас позвать, но боюсь... -- он развел руками, -- разум ее совсем покинул.
Вместо ответа Екатерина подошла к кровати умирающей и с содроганием наклонилась над ней. С губ несчастной клочьями валила пена.
-- Анна, вы слышите меня? -- Голос у императрицы оказался на удивление твердым. -- Я пришла, и я буду разговаривать с вами, если вы прекратите бесноваться.
Горничная разразилась диким хохотом, еще раз изогнулась, при чем державшие ее семинаристы стукнулись лбами, по телу Дмитриевны волной прошла дрожь, и бедная женщина с трудом разлепила глаза.
-- Вы пришли! -- Выдохнула она искусанными губами. -- Голубка безвинная! К одру лукавой рабы и погубительницы своей! Ой, лихо мне, лихо! Ой, тошно! Земля не носит, а небо не берет! -- Ее голова запрокинулась за подушку, изо рта вновь повалила пена.
Один из оправившихся семинаристов подскочил к больной с кружкой и полотенцем. Анна глотнула воды, а салфетку с вышитыми на ней крестами оттолкнула, точно та была горячая. Только тут Екатерина обратила внимание, что на стенах комнаты нет ни одной иконы.
-- Ты ж не ведаешь, горемычная, -- снова запричитала горничная, -Кто тебя, как березку, под корень подсек. Кто жизнь твою загубил. Кто остуду меж тебя и мужа положил. Кто чрево тебе затворил на девять лет, а ему семя сгустил да силы отнял...
-- Вы наговариваете на себя, -- побелевшими губами прошептала Екатерина, уже поняв, куда клонит умирающая. -- Это невозможно.
-- Невозможно? -- Аннушка зашлась кашлем. Ржавая мокрота испачкала ей одеяло. -- Иди-ка глянь в моем сундуке на дне, под чистыми рубахами, что лежит?
Екатерина невольно повернула голову к сундуку, но Дубянский остановил ее жестом. Он приказал одному из семинаристов открыть крышку. Юноша не без опаски взялся за дело. Замок со скипом поддался. Неловкие мужские руки стали рыться в убогом скарбе. Два сарафана, сороки, турецкие платки, денежный ящик. Вот, наконец, и рубашки.
Юноша вскрикнул и отскочил в сторону, явно не желая больше прикасаться к вещам. Като поднялась и сама наклонилась над разверстой пастью сундука. Со дна пахло пылью и табаком, которым пересыпали тряпки от моли. Екатерина не сразу разглядело предметы, напугавшие семинариста. То, что она увидела, вызвало у нее не столько испуг, сколько волну безотчетной гадливости. Две куколки величиной с мизинец, ловко сплетенные из волос. В каждой по три булавки с угольными головками, воткнутые соответственно в головы, сердца и животы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
