Она только начала делиться с ним планами, которые в тот момент чрезвычайно занимали ее, — «О, Клод, я решила писать новый роман!» — когда дверь в зимний сад открылась. Девушка, показавшаяся на пороге, остановилась в растерянности. Увидев Люсьен, она резко опустила голову. У нее было странное лицо. Припухлость вокруг носа так подпирала глаза, что они казались узкими щелочками, и вообще, лицо вошедшей неприятно напомнило Люсьен морду бультерьера, этих собак она терпеть не могла.
— Простите, — проговорила девушка. — Я думала, что здесь никого нет.
Она повернулась и прикрыла за собой дверь.
— Это твоя клиентка? — уточнила Люсьен. — Иностранка?
— Да, — кивнул Клод. — Русская. Вчера поступила к нам.
— О, Клод, неужели ты сможешь сделать ее красивой?
— У нее тяжелый случай. Девушка была симпатичной, можно даже сказать, хорошенькой. До тех пор, пока не попала в лапы мерзавцев. У нее испорчена грудь, сломаны нос и челюсть, выбиты зубы. Беда еще, что она не сразу попала к нам. Две неудачные операции осложняют работу, нарушена функция лицевых мышц. Для девушки это несчастье, для меня — чрезвычайно интересный случай, придется «лепить» ее заново. Необходимо сделать несколько операций.
Люсьен смотрела недоверчиво:
— И она будет похожа на себя прежнюю?
— Не обязательно. Она может выбрать любое лицо.
— Даже такое, как у меня? Нет, это невозможно!
Клод улыбнулся:
— Пари? Но ведь ты не согласишься, Люсьен? Тебе не нужен двойник.
Может быть, именно в это самое мгновение в голове Люсьен вспыхнула мысль написать роман о двойниках, может, ей просто любопытно было посмотреть на конечный результат работы доктора Мореля и убедиться в достоверности разговоров о его мастерстве. Но — скорее всего — она не поверила в реалистичность этой идеи и потому легко согласилась. В конце концов, даже если у Клода все и получится, ей это не помешает. Во Франции Люсьен давно не была и не собиралась оставаться здесь надолго. Иметь двойника — это так интересно!
* * *
…Анна и Люсьен стояли рядышком напротив большого зеркала. На огромной кровати в беспорядке были разбросаны пиджаки, юбки, брюки, переливающиеся разноцветным шелком блузки. Внизу, на ковре, выставлены коробки с обувью.
— Давай-ка примерь вот это. — В руках Люсьен была длинная юбка из тяжелого бордового шелка, нарядная с вышивкой блузка цвета ранней вишни и темный, под цвет юбки, пиджак.
Анна с тяжелым вздохом сняла прежний наряд и переоделась в новый. Да, это было то, что надо — строго и элегантно. Люсьен подала ей черные лодочки на высоком тонком каблуке, небольшую деловую сумочку. Еще раз оглядела со всех сторон, хлопнула в ладоши:
— Так, теперь давай думать, в чем мы будем вечером. Да-да, я помню, что это должны быть непременно свободные брюки и обувь без каблука.
Когда, наконец, еще один туалет, который они поочередно обе примерили, был отложен в сторону, Анна облегченно выдохнула: «Слава богу!» Всю остальную одежду она аккуратно расправила на плечиках и повесила в шкаф.
Люсьен, разложив обувь по коробкам, расчесывала у зеркала волосы большой массажной щеткой. Пепельный цвет, подумала она, ей определенно идет. Пришлось перекрасить свои светло-каштановые, но теперь их с Анной действительно трудно различить. Обе кареглазые, Анна чуть тоньше и выше — вряд ли кто заметит это. У Люсьен длиннее пальцы, у Анны более совершенная форма ногтей. Не совпадает размер обуви. Ноги у обеих красивые, у Люсьен тоньше лодыжки и бедра гораздо круче.
Она пригладила волосы по плечам. Обернувшись, посмотрела на Анну. Все эти несовпадения — такая ерунда по сравнению с главным: девушка с лицом, напоминающим морду собаки, все же стала мадам-супер!
Так называл ее, Люсьен, единственный человек на свете — умерший год назад от острой лейкемии Клод Морель. Пари, заключенное три с половиной года назад, он выиграл.
* * *
— Анна, я все запомнила, не волнуйся. — Люсьен взбила подушку и нырнула в постель. — Меня, если хочешь знать, завтрашний день совершенно не тревожит. Меня больше волнует тот факт, что по меньшей мере еще трое суток Шарль не услышит моего голоса. Нет, рисковать я не хочу и звонить из России ему в Штаты не буду. А вдруг ему взбредет в голову перепроверить звонок или, скажем, спросить у меня номер телефона, чтобы звонить самому? Если он узнает, что я у русских, — о-о-о! Нет, пусть он думает, что я в Париже сижу в каком-нибудь древнем архиве. Пусть он даже думает, что у меня сумасшедший роман, — все это он поймет. Но узнать, что его жена в России, — это шок! Конечно, я ему все расскажу потом, но, уверяю тебя, он ни за что не поверит. Ни за что!
Люсьен стала мадам Нурье, едва ей исполнилось двадцать. Она все же заставила своего пятидесятилетнего Шарля развестись с прежней женой. Еще четыре года потребовалось ей, чтобы убедить строптивого промышленника, что именно она, Люсьен Абеляр, является для него не меньшим богатством, чем все многочисленные фирмы, заводы, банки, входящие в корпорацию ее теперешнего мужа.
Шарль для нее очень много значил: он показал ей десятки красивейших городов на всех континентах, отшлифовал ее природный вкус, вырастил из марсельской девчонки изысканную женщину. И, как древний Пигмалион, не мог не полюбить всем сердцем свою Доротею.
Вернувшись в Париж, Люсьен встретилась с Клодом как раз в то время, когда по совету мужа решила написать роман о необычной судьбе Пьера Абеляра. Богослов, философ и поэт, живший в конце одиннадцатого — начале двенадцатого веков, разумеется, не имел никакого отношения к марсельским Абелярам. Но почему бы не предположить, что такое могло быть?
Люсьен дотошно изучала старые документы, просиживала долгие часы в архивах и библиотеках и в конце концов уверила всех и себя, что знаменитый француз, о котором соотечественники изрядно подзабыли, является ее прямым родственником. Во всяком случае, никто из тех, кто в действительности были таковыми, не сделал столь много для оживления памяти о нем, как это удалось Люсьен.
В своем романе она не стала делать упор на разгоревшиеся в далекой древности споры, инициатором которых был Пьер Абеляр. Эти споры касались природы так называемых универсалий, в дальнейшем это учение Абеляра было названо концептуализмом. Люсьен не углублялась в его сочинение о схоластической диалектике, но пришла в неописуемый восторг по поводу названия этой работы — «Да и нет». Свой роман она тоже назвала так — «Да и нет». Она не стала утомлять читателя анализом реалистической направленности идей своего героя, но не забыла напомнить о главном тезисе его учения — «понимаю, чтобы верить» — и о том, что это учение девять веков назад вызвало непримиримый протест ортодоксальных церковных кругов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
