«История» Аммиана Марцеллина, считавшего себя продолжателем Тацита, посвящена в первую очередь военным и политическим событиям. В ней немало сведений о политических отравлениях. Кончины великих и отсутствие детей у их жен порождали слухи. В 356 г. бездетная жена императора Констанция 11 якобы решила с помощью яда добиться выкидыша у своей свояченицы Елены. Императрица боялась появления ребенка, который мог стать наследником. В 364 г. в Вифинии после восьми месяцев правления умер тридцатитрехлетний Иовиан. Его смерть породила множество предположений, которые Аммиан Марцеллин сравнивал с разговорами, последовавшими за кончиной Сципиона Эмилиана. Историк рассказал также о смерти Валентиннана в 375 г., объяснив ее апоплексическим ударом, но отметив, что умирающего старались показать как можно большему числу людей, чтобы развеять слухи вокруг его кончины. Это весьма показательная предосторожность.,
Власти распространяли слухи об угрозах отравления и порчи, дабы получить повод для политических чисток в Риме или в провинции. В 358–359 гг. нотариус Павел предъявил обвинение в оскорблении величества всем тем, на кого поступили доносы в занятиях veneicia (в данном Случае это слово понималось как магия). Для того чтобы попасть под каток репрессий, достаточно было, чтобы человека увидели шатающимся возле Погребальных мест. В 363 г. префект города Рима Апрониан поставил себе главной целью преследование venefci, число которых соответственно уменьшилось. Он верил, что сам стал жертвой отравления, когда находился в Сирии (т. е. на вредоносном Востоке), и это стоило ему глаза. Апрониан казнил, например, некоего возничего Гиларина на том основании, что тот послал своего сына учиться тайным, запрещенным законом наукам, хотя речь шла об оккультных практиках, а не об умении приготовить яд. Аммиан Марцеллин стремился подчеркнуть неодобрительное отношение в том числе и языческих властей ко всякому наведению порчи и прочим магиям халдеев и математиков, независимо от того, имели ли они отношение к материальным ядам.
В 368–370 гг. разразился скандал, в чем-то напоминающий громкие дела времен республики. Будущий префект Африки Хилон и его жена Максима подали префекту Рима Квинту Клодию Гермогеннану Олибрию жалобу на то, что их пытались околдовать. Они выдвигали обвинение против большого числа сенаторов, а также женщин, принадлежавших к высшей знати. Поскольку Олибрий был болен, дело поступило на рассмотрение префекту хлебоснабжения Максимину, который воспользовался им, чтобы устранить многих видных людей. Он добился от императора Валентиниана, чтобы эти преступления были квалифицированы как оскорбление величества, и подверг пытке тех, кого эдикты прежних императоров от нее освобождали. Преследование затронуло важных лиц, например будущего префекта Рима Таррация Баса. Его обвинили как соучастника отравления (или порчи) возницы с целью получения желаемого результата на скачках. Сенаторы Пафий и Корнелий сознались, что «осквернили себя колдовством» и были казнены.
В данном случае инкриминирование venficium становилось удобным средством для «чистки» политического сообщества, причем средства чрезвычайно эффективного. Отклонить подобное обвинение было нелегко, а римское общество традиционно испытывало отвращение к отравлению и ассоциировало его со всякой мерзкой дьявольщиной и колдовством.
Итак, обвинение в применении яда встречалось чаще, чем его действительное употребление. Юридическая процедура давала отличную возможность как бы легитимно устранять неудобных людей. Трудно сказать, шла ли в приведеином деле речь о религиозной борьбе. Те, кого преследовали, принадлежали к языческой знати, но репрессии осуществляли люди, поставленные противником христианства императором Юлианом. Возникшая позже аналогия с религиозным расколом, когда употребление яда связывалось с силами ада, в IV в. еще не была актуальна. Охота за venfici тем легче вписывалась в общую программу очищения общества, что выпущенный еще во 11 в. Антонином Пием рескрипт позволял преследовать колдунов и астрологов.
Законодательство Поздней Империи, касавшееся venficium, по всей видимости, нужно рассматривать именно в этой перспективе. В V в. был составлен кодекс Феодосия, значительная часть когорого впоследствии вошла в кодекс Юстиниана. Он содержал в себе весь инструментарий репрессий, с течением времени еще развивавшийся в серии императорских рескриптов. Кодекс Феодосия также включал в себя два известных еще в IV в. акта, которые не позволяли venfici, как и людям, совершившим другие тяжкие преступления, подавать апелляции. В соответствии с актами Константина и Валентиннана на них не распространялись императорские амнистии по случаю государственных праздников: Пасхи, рождения детей в императорской семье. Действовал эдикт, квалифицировавший преступления с применением яда и колдовства как «самые жестокие» (scelera saeviora), следовавшие сразу после оскорбления величества. Все эти меры затрагивали сферу политики не столько потому, что имели целью пресечь отравления в верхах, сколько потому, что организовывали защиту общества и государства от venfici. Кроме того, во времена крепнувшего авторитаризма они давали власти необходимые репрессивные средства для устранения политических противников на основании несмываемых обвинений.
Усиливающаяся власть всегда проявляет стремление к тирании. С точки зрение христианских авторов, начиная с Августина, это было испытание, посланное свыше. Таким образом, тираноубийство осуждалось. Однако связь venficium с колдовством делала этот modus operandi совершенно неприемлемым для христиан.
Следует признать, что распространенные представления об отравлениях в Римской империи V вв. слишком упрощенны. Тень Локусты заслонила последующих venfici, тень Нерона упала на Коммода. Нельзя сказать, что теперь вместо ядов пускали в ход исключительно холодное оружие. В империи, постепенно двигавшейся к христианству, этот коварный способ устранения неугодных существовал. Обычно к нему прибегали те, кто злоупотреблял властью, или женщины. В восприятии людей он смешивалея с порчей, гаданиями, колдовством. Преступления, связанные с отравлением, продолжали беспокоить власти, поскольку они нарушали политический процесс, разъедали общественные связи, подрывая стабильность системы. Применение яда стали выделять среди других убийств, как особо тяжкое преступление. Ужас перед отравлением отразила формула, появившаяся еще в эпоху Антонина Пия. Она продолжала жить в долгие века Средневековья, ибо позволяла соединять обвинение в убийстве ядом с другими тяжкими грехами и активно использовалась в политической борьбе.
Невозможно отделить политическое отравление от отравления как такового и от его оценки данным обществом. Если представление о «римском обществе» как о целостности от основания города до падения империи, о существовании некоего «римского» характера является упрощением, то, оценивая римскую политическую культуру, можно сказать, что этой цивилизации было присуще неприятие отравления. Оно проявлялось сильнее, чем в Греции, и отделяло ее от цивилизации восточной, обыкновения которой, как считалось, дурно влияли на римские нравы. Тем не менее между воплощенным в Фабриции нравственным идеалом и жизненной реальностью пролегала пропасть. Яд употреблялся в римском обществе уже в глубокой древности, задолго до того, как «побежденная Греция завоевала своего грубого победителя». Связывавшийся с магией, он естественно Проникал в сферу политики уже в республиканскую эпоху. В умах людей он тесно связьшалея с миром женщин и с медицинским сообществом. Подразумевалось, что отнять жизнь могут те, кто ее дает; отравить способен тот, кто поддерживает жизнь; чтобы приготовить яд, нужно уметь готовить лекарства.
Новые структуры и формы власти, которые складывались в 1 в., по-видимому, больше, чем прежние, благоприятствовали политическим отравлениям, хотя Тит в свое время утверждал, что империю можно приобрести или потерять единственно по воле судьбы, а никак не через преступление. Принцепс назывался первым должностным лицом республики, но на самом деле он монополизировал высшую власть. Отныне она осуществлялась внутри его дворцов, в тени которых зарождались слухи и подозрения. Его род становился полем сведения счетов. За полтора века правления двенадцати цезарей было совершено больше всего отравлений. Изучавший «анатомию морали» ранних императоров Светоний, обнаруживал у них что-то вроде змеиной ядовитой железы. Отравление становилось практически органическим свойством политики дурного императора. Однако убийства ядом смешивались с другими преступлениями, и vene/Icium пока не воспринималось как summum мерзости и злодеяния. Важная идея о том, что ядом убивать хуже, чем мечом, вырисовалась лишь после Тацита и Светония. Впрочем, и такая оценка не останавливала действий заговорщиков-отравителей, которые притом редко ограничивались ядом. Зато она хорошо служила разоблачению и уничтожению врагов. В 70-120 гг. в политических элитах не столько применяли яд, сколько обвиняли в его применении. В неспокойные времена поздней империи инкриминирование отравления стало эффективным политическим оружием. Вместе с тем сама власть в тот период достигалась и сохранялась при помощи военной силы, а не яда. Приближалась эпоха «варварских» королевств.
