Так было и на нашем пароходе.
Я не могу не остановиться над описанием этого путешествия, так как порядки, царившие на нашем пароходе, были характерными сибирскими порядками того еще не так далекого времени.
И о них действительно стоит поговорить.
Амур кверху от Благовещенска изобилует мелями, то и дело преграждающими фарватер.
Там их называют перекатами, и около них имеются постоянно сигналы, показывающие глубину воды на них.
Четыре с половиной фута — глубина проходимая для большинства пароходов.
Наш пароход сидел в воде четыре фута, и мы самым благополучным образом пропутешествовали первый день.
Все дело испортила гармоника, этот типичный русский инструмент, издающий громкие хриплые звуки и приводящий русский народ в состояние какого–то умоисступления.
Был вечер.
В эту ночь мы должны были перевалить через знаменитый Ульдугичевский перекат, считавшийся на Амуре одним из самых мелких.
Мы вышли с Холмсом на палубу, чтобы подышать свежим воздухом тайги, который так хорош на Амуре.
Вечер был тихий и темный.
Большинство публики тоже выбралось наверх, и среди нее шла веселая беседа.
Командир парохода, вихрастый шатен с испещренным оспой лицом, сидел вместе со своим помощником около рулевой будки за столиком.
Перед ними стояло две бутылки водки и горячая закуска.
Для нас это казалось немного странным, но так как мы видели, что пассажиры ничуть не беспокоятся этим обстоятельством, то и мы отложили свои страхи.
Вдруг на палубе раздались забубенистые звуки гармоники. Лихой приискатель выигрывал, сидя на канатах, такой разухабистый мотив, от которого в ногах положительно делались конвульсии.
Это действие гармоники на человеческий организм тотчас же сказалось на некоторых пассажирах, ноги которых, помимо их воли, стали выбивать по палубе громкую дробь.
Капитан хватил целый стакан водки залпом и чуть не подавился костью, которую впопыхах сунул в рот вместо мяса.
Гармоника стала положительно неистовствовать.
Кто–то из публики пустился вприсядку, под аплодисменты остальных.
И через несколько минут палуба парохода представляла из себя нечто хаотическое, напоминающее моменты из жизни краснокожих.
Появилось неимоверное количество бутылок.
Все, у кого были только ноги, способные удерживать на себе туловище, — пустились в отчаянную пляску.
Командир со своим помощником бросили свои места у рулевой рубки и вместе с водкой перебрались к нам.
Кругом все ржало, ревело, топало и гикало, заглушая стук колес и машины.
Капитану принесли еще бутылок, и он опустошал их со своим помощником с изумительной отвагой и проворством.
А проклятый гармонист скрипел так, словно хотел перепилить пароход.
Вдруг наш капитан не выдержал.
Он встал, покачнулся, гаркнул, словно его собирались резать, и пустился вприсядку, под одобрительный рев озверевшей публики.
Но вот, наконец, гармонист унялся.
Пьяная публика начала переругиваться друг с другом, а капитан так сцепился с своим помощником, что дело того и гляди обещало перейти в рукопашный бой.
— Перека–а–ат! — раздался вдруг громкий, отчетливый голос спереди.
Драка остановилась.
— Сколько? — крикнул капитан.
— Четыре фу–ута! — ответили с бака.
Несколько секунд капитан о чем–то размышлял. И вдруг, неистово махнув рукой, он описал по палубе зигзаг и храбро крикнул:
— Штурмом!
Такая храбрость привела в восторг всю публику.
Решено было брать перекат штурмом.
Пьяный капитан еле добрался до рулевой будки.
Машине дан был полный ход.
Кто–то кричал ура, вероятно, вообразив, что штурмуют неприятельскую крепость.
Вдруг под пароходом раздалось зловещее шипение гальки об дно.
Пароход вздрогнул всем корпусом и стал.
— Ся–яли! — донеслось с бака.
— Наплевать! — выругался капитан.
Этот плевок обошелся пассажирам ровно в семь суток, которые пароход просидел на мели.
Утром кухарка объявила пассажирам, что совсем не надеялась сидеть на мели, а поэтому, если это сидение продолжится более суток, то она перестанет готовить пассажирам, так как дай бог, чтобы хватило на команду.
Между тем поселков поблизости не было, и пассажиры уехали на берег, каждый сгорая от нетерпения захватить что–нибудь первым на ближайшей почтовой станции.
Весь день работали стрелами, стараясь сдвинуть пароход, но к вечеру выяснилось, что без помощи буксира сойти с мели не удастся, и капитан самым хладнокровным образом сложил оружие.
VII
Но нам вовсе не улыбалась перспектива ожидания.
Посоветовавшись с Веретенюком, Холмс решил покинуть пароход.
Для этой цели Веретенюк отправился на первую почтовую станцию и часа через три вернулся с почтовой лодкой и двумя гребцами.
Перебросив на лодку багаж, мы пожелали остающимся скорее выбраться с переката и тронулись в путь, сокращая его иногда через протоки.
На каждой станции мы меняли лодку и гребцов, благодаря чему двигались безостановочно и довольно быстро.
Это путешествие продолжалось двое суток.
До ближайшего «греха» оставалось верст пятьдесят. Тут мы покинули водный путь, купили на станции лошадь и вьючное седло и, навьючив на спину животного тяжелый груз, пустились в дальнейший путь. По вечерам мы останавливались где–нибудь у ручья, скрытого в угрюмой тайге, разбивали себе палатку, варили вкусный ужин и усталые засыпали под гущей деревьев. Но несмотря на гробовую тишину тайги и на полное отсутствие в ней жизни, мы держали себя настороже и, когда наш маленький караван двигался, Веретенюк всегда шел впереди.
Прошло еще два дня.
— Теперь близко! — произнес однажды Веретенюк, и на его лице отразилось выражение тревоги.
— Вы, кажется, начинаете праздновать труса? — улыбаясь, спросил Холмс.
Веретенюк сконфузился и замолчал. Однако чем более время приближалось к вечеру, тем взгляд Веретенюка становился подозрительнее. Наконец, он остановился.
— Дальше с лошадью идти нельзя, — проговорил он. — Заржет, так слышно будет.
— Вот это верно! — похвалил Холмс.
Мы выбрали место у ручья и, сняв с лошади вьюк, привязали ее длинным арканом к дереву.
Потом мы все трое принялись ей щипать траву. Часа через два около нашего коня уже возвышался небольшой стожок, которого лошади хватило бы дня на три.
Итак, здесь наш конь был обеспечен едой и водой.
Оставалось лишь уповать на то, что его не сожрут дикие звери.
Бросив тут же и тяжелый багаж, мы с ранцами за плечами и винтовками в руках тронулись в дальнейший путь, спеша до наступления полной темноты пройти возможно большее расстояние.
Тайга была мрачна. Сквозь густую листву деревьев не видно было ни неба, ни звезд, и это делало ее похожей на какую–то огромную сплошную могилу.
Масса наваленного валежника, постоянно попадавшиеся пни то и дело преграждали нам путь, который с каждой минутой становился все тяжелее и тяжелее.
— Еще верст десять, и мы на месте, — сказал Веретенюк.
И снова мы пустились дальше. Через два часа пути мы остановились.
Была полночь.
По словам Веретенюка, проклятое место находилось где–то недалеко, но точно определить его направление и местонахождение он был не в состоянии.
Поэтому мы не нашли ничего лучшего, как остановиться и ждать.
С этого пункта Холмс надеялся в продолжение ночи сделать необходимые разведки, и если бы нам не посчастливилось, то на следующую ночь мы могли бы передвинуться на другое место.
Подав нам кое–какие советы и в особенности попросив нас не шуметь, Холмс исчез.
Однако через час он возвратился, не принеся с собою никаких известий.
По его словам, он исходил не менее десяти верст, но всюду царила тишина и не было видно ничего подозрительного.
После него на разведки пошел Веретенюк.
Но этого нам пришлось ждать недолго.
Едва он дошел до нас, как почти без чувств грохнулся на землю, причем его побелевшие губы прошептали: «Там».
И он указал рукой на север.
— Мужайтесь, дорогой друг, — проговорил Холмс, поднося к его рту фляжку с коньяком.
Крепкий напиток, видимо, подбодрил упавшего духом, а увидя Холмса и меня улыбающимися, он настолько расхрабрился, что собрался было проводить Холмса.
Однако Холмс не взял его с собою.
Он предпочитал, чтобы Веретенюк немного окреп, и возлагал надежды, что я окончательно подбодрю его своим разговором.
Итак, оставив его на мое попечение, Холмс исчез.
Пока он уходил, я действительно успел настолько повлиять на Веретенюка и настолько убедить его, что на свете нет ничего сверхъестественного, что к приходу Холмса он окончательно успокоился.
