– Вельмуд, хорошо ты сказы сказываешь. Уважь нас и вновь прибывших.
Вельмуд кашлянул, прочищая горло:
– Сказов ныне не будет, а поведаю я вам то, что очами своими видел. Бились мы с ромеями на земле болгар. Был я тогда в дружине князя нашего Святослава. Добрый и грозный был муж, роста не великого, но широкоплеч и крепок. С дружиною завсегда вместе был, и в радости и в горести, на пиру и в битве. В еде, питье и сне был неприхотлив, как простой воин, и до добычи не жаден. Более ему по сердцу сеча была! Мы с ним аж до самого Аркадиополя византийского доходили. Эх! Так вот, подошли ромеи с базилевсом своим Иоанном Цимисхием к болгарскому граду Доростолу, в котором мы стояли. Вышли мы навстречу, сомкнули щиты, выставили копья. Выстроились и ромеи, в челе войска – окольчуженные пешцы, с обеих сторон за ними – конные воины, в бронь закованные, вперед же лучники вышли, а позади всего войска они баллисты и катапульты разместили. Начали метать в нас стрелы да каменья, но и мы не стали ждать, пока побьют нас. Пустили стрелы, сами на ворога двинулись и не раз сходились в сече. Что только ни делали ромеи – и войском всем наседали, и конницу латную впереди пешцев пускали, и «бессмертных», стражу свою в золоченых доспехах посылал Цимисхий на нас, мы же стояли стеной, ни на шаг не отступили.
И еще не раз выходили мы на бой, но кончались припасы, начали мы умирать от голода и хворей. Приуныла дружина, иные роптать стали, тогда собрал Святослав воевод и сказал им:
– Того не повелось от дедов и отцов наших, чтобы спасать себя постыдным бегством. Станем крепко! Или останемся живы и победим, или умрем со славой! Мертвые сраму не имут, а убежав от битвы, как покажемся мы людям на глаза?
И сказали воеводы и дружинники бывалые:
– Где твоя голова ляжет, там и мы головы свои сложим!
Исполчились мы, вышли в поле и потеснили ворога. Только Цимисхий с конными воинами, в железо одетыми они катафрактами у греков зовутся, остановил было нас. Но вот и катафракты дрогнули, плечи нам показали, мы за ними вслед ударились, и распался наш строй. В это время ромеи нежданно напали с тылу, и оставили нас боги. Поднялась буря, призастила нам очи песком. Князь Святослав, чуя, что не сдюжить нам, повелел отходить. С превеликим трудом пробились мы обратно к Доростолу. Видят Цимисхий и Святослав: бьемся, а никто не побеждает, и уладили мир… Выпустили нас ромеи за врата града беспрепятственно, хлебов в дорогу дали, оружие и добычу при нас оставили. Двинулись мы в Русь, непобежденные. Святослав с воями – на ладьях, воевода Свенельд со своею дружиной конно и пеше – по суше. Молвят, что колгота меж князем и Свенельдом была, потому и порознь пошли, но не мне о том судить… Я в княжой дружине остался, пришли мы на ладьях к Днепровским порогам, а время уже зимнее, остались зимовать в Белобережье. Ох, и голодно было! Надеялись мы, что Свенельд воротится с помощью, да и сами гонцов в Киев посылали, а после головы их недалече от нашего стана находили. Весною снова к порогам подошли, тут и напали на нас печенеги с Курей, псом. По сию пору не забуду лика его безобразного, персть он в сравнении со Святославом, а похвалялся, что побил его. Тьфу! – сплюнул в сердцах Вельмуд. – Была у нас с ними сеча, но мы были уже обессиленные, сколь воинов славных тогда полегло, другов моих добрых! – сказал Вельмуд горестно. – Я в этой сече недалече бился от князя Святослава, немного нас тогда осталось с ним, встали мы спина к спине, его прикрывая, да только иссякли силы наши, один за другим падали други мои. Понял я, что и мой конец грядет, кинул взор в последний раз на князя. Шелом с его головы сбили, очи сверкают, ланита посечена, меч, чуб и усы в крови, а он бьется яростно и улыбается! И поныне не могу позабыть видения того. Тут на меня печенеги налетели, в стегно поранили, с ног сбили. Очнулся я в стане печенежском, год среди них жил, пока ромеям в рабство не продали. Греки меня на корабль за весла посадили, но, как к Корсуни подплывать стали, я сбежал. До Тмутаракани добрался, а оттуда с нашими купцами на Русь пришел. Вот теперь я здесь с вами! И покудова печенеги, враги мои кровные, живы, не будет им от меня пощады! Не забуду другов погибших! Не забуду своего плена! Не забуду смерти Святославовой! Не забуду, как Куря – хан ихний – чашу из черепа Святослава сделал и похвалялся, пес, ею! Очами своими видел и не забуду! И вам молвить хочу: помните слова Святослава и детям своим помнить накажите.
Глава десятая
А и тут старый казак да Илья Муромец —
Он скорешенько садился на добра коня,
И он вез тут Соловья да во чисто поле,
И срубил он Соловью да буйну голову.
Говорил Илья да таковы слова:
«Тебе полно свистать да по-соловьему,
Тебе полно вдовить да жен молодых,
Тебе полно сиротить да малых детушек!
Русская былина
Прошел год. За время, проведенное на рубеже, Мечеслав возмужал, шире стали его плечи, зорче око, стройнее мысли. Многому научился он, не единожды выходя с дозором в Дикое Поле. Вот и сейчас скакал он с другами своими на коне, подаренном ему Ормом. Рядом – верный товарищ Сахаман, а чуть отстав, следовали еще пятеро воинов. У каждого по заводному коню. А куда в Степи без заводного? Здесь все решает быстрота. Гонцом с вестью скакать, от погони уйти как без второго коня? Пал конь, утомился ли, тут же печенеги переймут. Слава богам, у южных славян, в чьих жилах струилась кровь скифов и сарматов, коней добрых водилось немало, да и от степняков кое-чему научились. Внимательно осматривали воины возвышенности и ложбины, настороженно вглядывались в колыхаемый вольным ветром ковыль, раскинувшийся до самого горизонта. Ничто не могло скрыться от зоркого взгляда дозорных: ни дрофа, мелькнувшая в зарослях, ни кабанье семейство, скрывшееся в камышах у мелководной речки, ни взмывший в небо ястреб, потревоженный приближением людей. Мирной и тихой казалась степь, ее раздолье вызывало чувство радости и свободы, но воины знали, что именно отсюда чаще всего приходит на Русь беда.
Словно подтверждая это, Сахаман поднял руку. Все остановились. Степняк соскочил с коня, встал на колени, видно было, что принюхивается, затем, пригибаясь и раздвигая руками ковыль, побежал.
– Печенеги. Недавно прошли, – встревоженно промолвил он, вернувшись.
– Может, это те, что изгоном хотели взять соседний острожек? – спросил Мечеслав.
Сахаман покачал головой и вскочил в седло. Всадники поскакали за ним, напряженно вглядываясь в степь. Сахаман время от времени слезал с коня, ходил влево и вправо, осматривая следы, что-то невнятно бормотал. И снова скакали. С высокого взлобка, на котором одиноко стояла каменная баба, увидели впереди брошенную повозку. Обнаружили и тело полураздетого молодого торкского воина, пронзенного печенежской стрелой.
