– Не больно-то высовывайся, – предупредил Мечеслав своего постоянного сотоварища по выходам в степные дозоры, которого успел полюбить за легкий, неунывающий нрав. – Ты не соломенный, друже.
В печенежском стане взревели трубы, и огненный дождь над острожком иссяк. Поняли, что огнем осажденных не взять… И почти сразу же со стороны ворот, которые оборонял Ярун со своими воинами, раздались бухающие удары. Ну что же, и это Мечеславу было понятно: проломить ворота – не на стены лезть.
А на отрезок стены, что был поручен Мечеславу, уже лезли. Глубокий ров перед валом нападавшие не стали гатить, нечем, да еще и не богаты были, чтобы полоном ров забить и по нему пройти. Волна за волной печенеги сваливались вниз и выползали – чумазые, с закинутыми за спину луками. Благодатный миг, чтобы бить их стрелами! Но вот он, локоток, да не укусишь. Не этих, доступных, били воины Мечеслава. А били они лучников, стоявших за рвом и стрелами прикрывавших тех, кто сваливался в ров, вылезал из него и карабкался по валу к стене. И тут уж не до ухоронок за стеной, тут – поднимайся над родимым древом и бей! «Летит гусь на Русь – Русь, не трусь, – орал неугомонный Торопша и бил, бил… Трех лучников сумел снять и Мечеслав. Ему было дано в подчинение до четырех десятков дружинников, и вдруг помечталось ему, чтобы и каждый вот так-то… А первые смельчаки уже подбирались под стены, приставляли к ним корявые, сделанные кое-как лестницы, захлестывали арканами заборола и лезли, лезли… Этих первых смели со стен привозными камнями, бревнами и непривозным, собственного изготовления, кипятком. Когда запасы кончились, началась глухая сеча. Тех, кто достигал верха, рубили топорами, кололи копьями, секли мечами, сталкивали вниз рогатинами. «Держись, браты!», – подавал голос Мечеслав, по себе зная, как много значит в битве ободряющий голос старшого. Он зорко поглядывал по своему ряду влево и вправо, спешил и успевал туда, где его воины рубились с уже перевалившими через заборола на стену печенегами. Тут дай ослабу – и неминуемо прорвутся. С появлением своего вожа воины рубились молча, жестоко, на пределе сил и до мгновения, когда последнего поверженного сбрасывали со стены.
Торопша, подняв над собой тщедушного печенега, лицо которого было покрыто коростой, со словами – «Охолонь, шелудивый!» – сбросил его вниз. Проследил, как труп скатывается по валу, сказал с удивлением:
– Старшой, а их боле нет… Мы устояли!
– Слух раскрой, – ответил ему Мечеслав словами давно забытого обозника Жданка. «Как он там?» – подумалось с внезапной теплотой. А слух пришлось раскрыть обоим. Пока рубились – не до того, а как устояли, то и услышали: бум, бум, бум… Словно большой барабан бухал. Печенеги упорно били и, как теперь понял Мечеслав, не переставали разбивать ворота таранным бревном-пороком на протяжении всего приступа. И наконец добились своего, ворота упали, грохот потряс острожек. Торопша вскочил, как подброшенный.
– Пойдем! – крикнул он, слепо глядя на Мечеслава.
– Не глухой. Слышу. Куда?
– Туда! – Торопша махнул в сторону ворот. – Други гибнут!
Мечеслав видел, что все его воины поднялись и смотрят на него. Вот она, готовая вспыхнуть бессмысленная толкотня! Эту опасность они предвидели и заранее обговорили ее в воеводской избе. При круговой обороне каждый будет стоять и умирать на своем месте – и нигде боле!
– Зачерпни-ка мне водицы, – сказал Мечеслав. – И сам присядь. Отдохнем. Заслужили. Скоро нам опять в работу.
Торопша, зачерпнув воду из кадки, подал ему ковш. Мечеслав стал жадно пить, вода, проливаясь, стекала на кольчужную грудь. Воинский рядок на стене, видя Мечеслава никуда не торопящимся, успокоился. Притих и Торопша, понял свою оплошку – залез поперед старшого, сидел теперь, виновато посапывая. Добрый воин, сердце у тебя отзывчивое, подумал Мечеслав и приобнял его за плечи… Яруновы ворота были им со своей стены не видны, но хорошо слышимы, накатывал оттуда гул сечи. Мечеславу нетрудно было представить себе, что́ там деется, возможный снос ворот они тоже обговорили в воеводской избе. Ярун взял на себя самую трудную работу. И, по всему видать, заканчивал ее. Все реже поднимались там истошные вопли, уже не лязгало железо о железо и не кричали жалостно, почти по-человечьи, в яме на кольях кони со сломанными ногами, искрошенными ребрами.
Нападавшие отошли, забив яму и вход в крепостцу трупами. Но передышка была недолгой, завыли быкоголовые печенежские трубы, зашевелилось войско и вновь поползло со всех сторон к острожку. Опять полетели в руссов стрелы, под их прикрытием степняки влезли на вал и стали взбираться на стены. И в этот раз осажденные устояли. Печенеги откатились назад. Возобновить нападение им не дали быстро сгущающиеся сумерки.
Наступила ночь, в стане печенегов горели костры, ветер доносил до осажденных их речь. В острожке снесли более трех десятков павших воинов под навес к конюшне. Раненых поместили в воеводской и дружинной избах.
Ярун подозвал Мечеслава, сказал:
– Вельмуд помирает, печенег саблей его посек. Пойду, посижу с ним, провожу… Ты пригляди и распорядись тут.
К полуночи не стало славного старинушки богатыря Вельмуда.
Едва забрезжил рассвет, печенеги снова пошли на приступ, желая сжечь и разрушить ненавистный острожек. Мешал он им, стоял у них на пути, не давали его защитники нежданно-негаданно напасть на Русь. Израненные, измотанные бессонницей руссы приготовились к бою – возможно, последнему. Печенеги уже взбирались на вал, когда в их стане началась сумятица. Повинуясь призывному реву труб, они отхлынули от стен.
– Что за замятня у них? Никак уходят, – удивленно произнес Торопша.
Вновь протяжно и гортанно завыли печенежские трубы, вражеское войско уходило, растягиваясь черным пятном по белоснежной степи. К полудню у острожка не было ни одного печенега, а вскоре со стороны Киева появились конные воины. Когда вновь прибывшие подскакали к острожку, из ворот им навстречу стали выходить его защитники с ввалившимися от бессонницы глазами, в окровавленных повязках, с закопченными и испачканными сажей лицами. Первым вышел Ярун, навстречу ему поспешил соскочивший с коня Ратша:
– Я воев вел из Киева на рубежи, и, видать, в самое время явился! Как у вас-то, друже? Сам не поранен ли, Волуевич? – спросил Ратша.
– Я… Я-то не поранен, а вот Вельмуда и Поликарпа нет боле, – с горечью в голосе произнес Ярун.
– Да, так завсегда, где печенеги, там беда, – сказал Ратша.
– К оружию, браты! – вдруг донесся крик с башни. – Конные скачут! На печенегов похожие!
Все изготовились к бою, с волнением посматривая в ту сторону, куда указывал дружинник на башне. Вдали показались всадники.
