Эван и сам безумно хотел ее – больше, чем когда-нибудь какую-нибудь другую женщину. Осознание того, что скоро он будет обладать ею, пробуждало в нем что-то ужасное, необычное. Тело его стонало от нетерпения. Он возьмет ее, и это будет прекрасно. Она будет принадлежать ему и никогда больше не наденет безобразное платье, он научит ее всем удовольствиям, подарит ей несметные сокровища и…
Луч света, пробившись сквозь безумие, заставил его остановиться.
Нет, он не сделает ничего подобного, и не имеет значения, насколько это могло быть прекрасно.
Граф взглянул на Брайд: лицо ее преобразилось в ожидании экстаза, вздохи и крики говорили о том, что она так же нетерпелива, как и он.
Эван глубоко вздохнул, и его рука застыла на ее бедре. Внутри у него шла битва, а он даже не знал своих противников.
Он снова глубоко вздохнул. Тело начало мстить ему, и он признал наконец правду. Он просто не мог этого сделать, хотя не знал почему, и ненавидел себя за то, что не мог. Но все равно, несмотря на ярость, он думал, что это было бы… неправильно. Очевидная нелепость подобной мысли почти рассмешила его. Тем временем Брайд открыла глаза. К ней медленно возвращалось сознание, а вместе с ним и понимание, как далеко они зашли в своем безрассудстве. Эван сел и поднял ее, натянул ей на плечи рубашку, опустил юбки.
Сказать, что она поражена, значило бы не отдать должное ее лицу, выражение на котором менялось: от недоумения к озабоченности, от смущения к равнодушию.
– Похоже, это зашло слишком далеко, – неловко пробормотал Эван.
Он хотел помочь Брайд застегнуть крючки, но она сбросила его руки.
– Похоже, вы совсем не такой замечательный негодяй-соблазнитель, каким только что казались.
После этих слов ему захотелось задушить ее. Нет, не то. Эван хотел сорвать с нее безобразное платье, чтобы она распростерлась под ним обнаженная, пока бы он входил в нее долго и мощно, чтобы она получила то неземное блаженство, на которое намекают глупые поэты.
Вместо этого он встал и направился к двери. Первый раз в жизни Эван вел себя благородно по причинам, которые даже не начал еще понимать.
Он выскочил из библиотеки, отчаянно нуждаясь в холодном воздухе. Может, поэтому его соотечественники соревнуются, бросая стволы деревьев? Может, это развлечение возникло как способ избавиться от неуместного сексуального возбуждения?
Эван вразвалку направился к конюшне. Если вместо стволов набросать достаточное количество сена, этот способ может оказаться столь же действенным.
Когда он залез на сеновал, Майкл стоял у широкой двери и смотрел вниз; его сюртук лежал на полу.
– Тебе лучше подвинуться. Я не хочу упасть на тебя. – Он был так увлечен, что не заметил, как сзади появился хозяин.
Эван тоже посмотрел вниз: там, на горе сена, лежала Джоан и смеялась; видимо, она спрыгнула первой и теперь ждала, когда Майкл присоединится к ней для маленькой шалости.
– Если туда прыгнешь, свернешь шею.
Майкл замер, потом резко повернулся.
– Тут не очень высоко, – с осторожной улыбкой парировал он.
– Тебя убьет не падение.
Майкл побледнел.
– Это же просто игра, сэр.
– Я знаю эту игру. Сам большой мастер, не забыл? – Эван наклонился, посмотрел на Джоан и приказал: – Идите в дом, да не забудьте чертово платье. А что, все женщины в вашей семье предпочитают разгуливать, выставляя напоказ свои ноги и все остальное?
Покраснев, Джоан проворно скатилась с горы сена и побежала к дому, а Эван повернулся и взглянул на слугу. Швыряние стволов деревьев – слабое утешение; куда лучше кого-нибудь вздуть.
Майкл отступил и, сдаваясь, поднял руки:
– Сэр, я не сделал ничего плохого. Я даже не собирался.
– Только не считай меня дураком. Я терплю тебя и рад твоему обществу, но когда я говорю «не прикасайся», то имею в виду именно это.
Впрочем, прохвост и раньше не выказывал хозяину надлежащего уважения, так что призывать его к этому слишком поздно.
– Клянусь, не было никаких прикосновений. – Майкл шмыгнул носом. – Это вы срываете на мне злость, потому что не получили, чего хотели, с большой рыжей, верно?
– Что?
– Думаете, было трудно догадаться, чем вы собирались заняться в этой библиотеке? Я видел, как вы смотрели на Бодишу за обедом, даже пытался отвлечь Джоан, чтобы вам помочь, – она тут единственная, кто соображает в этом. – Майкл принял обиженный вид, будто всегда получал за свою преданность одни нагоняи. – Я говорил вам, что она из тех женщин, которые способны удержать мужчину ударом ноги в самое чувствительное место.
– Да, но ничего подобного она не делала.
– Нет? – Майкл нахмурился, размышляя. – О, вы имеете в виду… Тогда неудивительно… Я слышал, такое может случиться с каждым, сэр, если вас это утешит, особенно, когда мужчины начинают стареть…
– Стареть?
– Ну, вам ведь уже за тридцать, а даже призовые жеребцы не могут скакать вечно.
– Ты в опасной близости к смерти, Майкл. И она не била, и я не… не то, что ты предполагаешь. И вообще это не твоего ума дело.
– Извините, сэр, по вашему дурному настроению я понял, что дела в библиотеке сложились неудачно, и всего лишь предположил, какие могут быть тому причины.
Ну да, Майкл знал только две причины. Только две причины знал и он сам, черт побери.
Эван вдруг остановился. Может, это связано с ерундой насчет ответственности?
Да, именно так.
Прежде Эван ни за кого не отвечал, даже в малейшей степени, и теперь даже не представлял, как ему подавить желание заботиться об этой женщине, а не соблазнять ее.
Постепенно в его груди начал разгораться гнев. Недаром он боялся, что так и случится, когда унаследовал этот проклятый титул. Он, видите ли, размышляет, позволительно ли ему заняться любовью со зрелой, опытной женщиной, которую он так хотел, и которая хотела его. Абсурд.
Майкл нахально улыбнулся:
– Сегодня ночью я могу поспать в библиотеке, если вы хотите попытаться еще раз.
Ухватив слугу за ворот, граф так резко дернул его, что Майкл пролетел по воздуху и приземлился на сено.
Эван выскочил из конюшни. Это наследство грозило погубить его. Он подозревал, что так может случиться, а теперь имел доказательство. Но будь он проклят, если превратится в одного из тупиц, идущих по узкой тропе меж двух высоких стен, название которым «долг» и «ответственность».
Всю ночь Брайд металась на кровати рядом с Джоан, моля Бога, чтобы лорд Линдейл поскорее уехал, и в то же время надеясь, что он этого не сделает.
«Не сделает» было раздражающей фантазией, сопровождавшейся воспоминанием о полученном удовольствии вкупе с тоскливой надеждой, что она может еще быть желанной, пусть даже всего на час.
